Биография

Произведения

Музей

Статьи

Сочинения

Галерея

Цитаты

Краткие содержания

Прямой эфир

Спонсоры проекта:

КофеКап предлагает - для ценителей вкуса.

Рекомендуем от компании Белый Ветер.

Советуем купить: - Белый Ветер.

Рекомендуем от компании Белый Ветер.

Компания Белый Ветер: по низкой цене.

Другие книги автора:

«Флорентийские ночи»

«Стихи (пер. Маршак и А. Толстой)»

«Идеи. Книга Le Grand»

«Атта Тролль»

«Романсеро»

Все книги


Поиск по библиотеке:

Ваши закладки:

Обратите внимание: для Вашего удобства на сайте функционирует уникальная система установки «закладок» в книгах. Все книги автоматически «запоминают» последнюю прочтённую Вами страницу, и при следующем посещении предлагают начать чтение именно с неё.

Коррекция ошибок:

На нашем сайте работает система коррекции ошибок .
Пожалуйста, выделите текст, содержащий орфографическую ошибку и нажмите Ctrl+Enter. Письмо с текстом ошибки будет отправлено администратору сайта.

Гейне (Хейне) Генрих (Heine Heinrich) - Статьи - Аркадий Полонский. Генрих Гейне в Мюнхене

Все статьи


Аркадий Полонский. Генрих Гейне в Мюнхене



ГЕНРИХ ГЕЙНЕ В МЮНХЕНЕ
Аркадий Полонский

«Знаете ли Вы дочерей графа Ботмера? Одна уже не очень молодая, но бесконечно очаровательная, состоящая в негласном браке с молодым русским дипломатом и моим лучшим другом Тютчевым, и её очень юная красавица-сестра, вот две дамы, с которыми я нахожусь в самых лучших и приятных отношениях.

Между тем мои отношения здесь очень светлые и приятные. Я живу, как гранд Сегню, и 5,5 человек, которые здесь умеют читать, могут также мне заметить, что они меня высоко ценят».

Письмо Г. Гейне из Мюнхена от 1-го апреля 1828 года К. Варнгагену фон Энзе.

26 ноября 1827 года в Мюнхен приехал Гейне. Вольфгангу Менцелю 12 января 1828 года Гейне сообщает, что жить будет в Альтштадте „на Хундскугель, в Рехбергском дворце. Как раз на днях я перееду на эту новую квартиру". Через одиннадцать дней Гейне подтверждает Деррингу новый адрес: „...посылайте их (выдержки из газет) непосредственно мне по адресу: Генриху Гейне, доктору права, живущему в Рехбергском дворце на Хундскугеле".

Дворец графа Рехберга имел в те времена адрес Хундскугель 1184 (сегодня Гаккенштрассе 7). В домовой книге № 1184 записана с неясными исправлениями иная дата проживания: „Генрих Гейне из Линенбурга, этаж 0 (т. е. нижний этаж) с 1-го мая 1828 года до 2-го августа того же года". Возможно, что до 1-го мая Гейне проживал в здании без соответствующей регистрации и поэтому он счёл за лучшее направлять почту на книгоиздательский магазин: „Мой адрес сейчас, и пока, и в дальнейшем, всё ещё: Г. Гейне, доктору прав, отдать в литературно-артистическую лавку издательства И.-Ф. Котты в Мюнхене".

Этот адрес он настойчиво рассылает всем друзьям. Варнгагену фон Энзе 1-го апреля после жалоб на плохое настроение и климат он также сообщает адрес для переписки и далее фраза: „Мне особенно хорошо среди юных художников, которые выглядят лучше, чем их картины“.

О каких юных художниках говорит Гейне? Приезд Гейне в Мюнхен совпал со строительством зданий на Одеонсплац. Главным архитектором площади был Лео Кленце. Ансамбль площади завершали аркады со стороны Королевского парка. В простенках аркад расписывались фрески с сюжетами из баварской истории. Большое впечатление фресковые картины произвели на Николая Греча. Общительный Гейне подружился с 22-летним художником, учеником Петера Корнелиуса, Готтлибом Гассе (1805-1878), который ранее проживал уже в рехбергском дворце на Хундскугель и помог Гейне снять там же для себя квартиру. По просьбе Готтлиба Генрих с удовольствием позировал. 6-го июня 1828 года Генрих сообщал Варнгагену фон Энзе: „С тех пор, как юный художник меня изобразил в страшном сражении, я уже не могу больше хорошо спать как обычно“. На одной из картин художник изобразил поэта в виде свирепого воина с мечом под баварским флагом в кровавой битве 1583 года. На фреске изображено взятии кёльнской крепости Годесберг войсками баварского герцога Фердинанда. Крепость возвращена Виттельсбахам после почти двухсотлетнего владения кёльнскими архиепископами. (Сегодня Бад Годесберг - урологический курорт недалеко от Бонна.) Анонимный портрет Гейне сохранился нетронутым во времена катаклизмов немецкой истории. Факт существования портрета установлен исследованиями мюнхенских филологов.

Весной 1828 года Тютчев узнал из прессы о приезде Генриха Гейне и тогда состоялось знакомство двух поэтов. Фёдор Иванович с большим почитанием относился к гейневской поэзии, многократно её переводил, цитировал. Она была для него источником творческого вдохновения. Всего Тютчев перевёл или написал по мотивам Гейне 10 стихотворений, в том числе, «С чужой стороны» («На севере мрачном, на дикой скале...») - первое звучание поэзии Гейне на русском языке.

С творчеством Гейне Тютчев познакомился в 1826 году. Произошло это благодаря юной графине Клотильде Ботмер, с которой Тютчев сблизился по возвращению из отпуска в Россию. Дружба-любовь Фёдора Ивановича и Клотильды продлится всю жизнь. Она будет терпеливо надеяться на совместное счастье, которого, увы, не дождётся, преданно будет любить его жён, его детей. В 1870 году ей, 61-летней вдове, Тютчев посвятит элегию, названную им «К.Б.», но более известную по первой строке «Я встретил вас и всё былое...». В 1826 году, 17-летняя романтичная графиня обратила внимание своего молодого русского друга на стихотворение «Ein Fichtenbaum steht einsam...» в сборнике «Трагедии с лирическим интермеццо». Имя автора было им неизвестно. Фёдор Иванович перевёл стихотворение нетипичным в русской поэзии разностопным стихом и отправил в журнал «Атеней», не указав имени автора. В 1828 году такая необычность стихосложения была отмечена статьей Д. Дубенского:

На севере мрачном, на дикой скале

Кедр одинокий под снегом белеет,

И сладко заснул он в инистой мгле,

И сон его вьюга лелеет.

Про юную пальму всё снится ему,

Что в дальних пределах Востока,

Под пламенным небом, на знойном холму

Стоит и цветёт, одинока...

На стихотворение «Ein Fichtenbaum steht einsam...» обратили внимание многие русские поэты-переводчики. Но его смысловые тонкости не всеми оказались поняты. Камнями преткновения стали два слова: der Fichtenbaum и das Morgenland. Первое слово означает ель и в немецком языке является существительным мужского рода. Соблюдая логику замысла автора Тютчев заменил ель на кедр, подходящее в русском языке хвойное дерево также мужского рода. Со вторым словом сложнее. По оригинальному тексту некий одинокий Фихтенбаум с Севера мечтает о юной пальме, „die fern im Morgenland“. Morgenland (другое значение Orient), означает, как настаивают немецкие словари (в т. ч. авторитетный «Bertelsmann Lexikon»), Переднюю Азию, Ближний Восток, в расширенном смысле даже все североафриканское пространство, но никогда Дальний Восток! Идеально точно этот нюанс трудно переводим и Тютчев указал нейтрально, близко к оригиналу: дальние пределы Востока.

Поэтический смысл стихотворения Гейне спрятан в аллегорию. Разлучены двое влюблённых, но между ними не географические широты, их разделяет нечто большее - непреодолимое различие вероисповеданий: его религия принята в Северной Германии, её - на Востоке!..

Это стихотворение Гейне переводил также М. Ю. Лермонтов, но подтекст им так и остался не раскрытым: северный персонаж был уподоблен сосне, т. е. даме(!), местом обитания пальмы назначен край, где солнца восход, т. е. Дальний Восток. Фразу „Auf brennender Felsenwand“ Лермонтов перевел дословно на утесе горючем(?!). (У Тютчева знойный холм.) В результате смысл гейневского стиха оказался искаженным.[1]

Ту же ель по примеру Лермонтова сохранил Михаил Михайлов, опубликовавший в 1858 году первый сборник поэзии Гейне на русском языке. Многие переводчики (П. Вейнберг и др.) поэтически не преодолели кажущегося языкового несоответствия и воспели однополую любовь к пальме воспылавших чувствами ели, пихты, сосны!

Василий Гиппиус, как и Тютчев, назначил кедр на роль влюблённого, но опять дальняя восточная земля и грамматический просчет: „Укрыл его снег и лёд...“, должно быть укрыли(!). В прекрасном стихотворении А. Фета вместо хвои дуб, это уже лучше, все-таки мужчина!

Через 45 лет, в 1868 году, после многих переводов гейневского творчества Фёдор Иванович вновь вернулся к раннему Гейне, но какая дистанция прозвучала в мастерстве Тютчева, какое мощное поэтическое воплощение получило гейневское не самое сильное стихотворение. Известные российские литераторы (В.С. Соловьев, Ю.Н. Тынянов и др.) утверждали, что переведенные стихотворения Тютчева талантливее оригинала. Последний тютчевский перевод по мотивам Гейне:

Если смерть есть ночь, если жизнь есть день,

Ах, умаял он, пестрый день меня!..

И сгущается надо мною тень,

Ко сну клонится голова моя...

Обессиленный отдаюсь ему...

Но все грезится сквозь немую тьму -

Где-то там, над ней, ясный день блестит

И незримый хор о любви гремит...

Тютчев уловил в оригинале текста Гейне едва осознанные самим автором мотивы, не воспринятые другими поэтами (В. Левиком «Смерть это ночь, прохладный сон...»). В тютчевском переводе нашли выражение его философские воззрения о двойственности бытия, разделенности мира на две противоположности: хаос и порядок, свет и тьму, жизнь и смерть. Позже имя Тютчева в контексте высказанных мыслей будет часто упоминаемо в трудах многих русских религиозных философов.

Женская тема в поэзии и переписке молодого Гейне была доминирующей. В письме от 1-го апреля 1828 года в Берлин Гейне не без самолюбования и манерности писал: „Удивительные отношения с женщинами! Однако это не способствует ни моему здоровью, ни желанию работать“.

Среди женщин, с которыми сложились удивительные отношения, отнимающие здоровье и время, можно предположить графиню Клотильду Ботмер, свояченицу Тютчева. И Клотильда, и молодой русский дипломат лучший друг Тютчев упоминаются далее в этом же письме. Кратковременное увлечение Генриха Клотильдой Ботмер вдохновило немецкого поэта на эпистолярные восклицания: „...Изумительные знакомства с женщинами! ...я повсюду умею найти какой-нибудь прекрасный оазис". Любвеобильный поэт адресовал Клотильде несколько стихотворений, включённых позже в цикл «Новая весна». Ниже одно из них (перевод В. Левика):

Глядят весенней ночи глаза

Так ласково с неба ночного.

Тебя любовная смяла гроза, -

Любовь поднимет снова.

Поет на липе соловей,

Томится в сладкой надежде.

Лишь песня коснулась души моей -

Душа расцвела, как прежде.

Клотильде нравилось стихотворение Генриха „Ein Fichtenbaum steht einsam...“ и Гейне подарил его молодой графине. Текст он написал на обратной стороне копии картины Ротари, выполненной Готтлибом Гассеном. Из всех мюнхенских событий, в круговороте которых окажется Гейне, единственным светлым пятном в памяти останется недолгий роман с Клотильдой...

Упомянем о женщине, отношения с которой были, вероятно, важнейшими в жизни Генриха Гейне. Это - Рахель Варнгаген фон Энзе (1771-1833), чей берлинский салон был уважаем всеми литераторами, включая Гёте и писателей «Молодой Германии». Рахель так оценивала Гейне через год после пребывания его в Мюнхене: „Я пришла к твёрдому заключению, что у него большой талант, который однако, должен ещё созреть, в противном случае он станет бессодержательным и выродится в пустое манерничанье, у него нет критического отношения к себе - ему не хватает внутренней серьёзности и того высшего интереса, который один лишь определяет цельность натуры и цельность взглядов. Он способен путать себя с Гёте, свою славу - с его славой: вообще думает, главным образом, о славе!". Таким воспринимала 32-летнего Гейне женщина, авторитетное мнение которой в литературных кругах Германии считалось окончательным приговором. Гейне восторженно преклонялся перед ней: „Дух Ваш заключил договор во временем, и если, может быть через несколько столетий я буду иметь удовольствие снова встретить вас, прекраснейший и роскошнейший из всех цветков, в прекраснейшей и роскошнейшей из всех райских долин, будьте снова добры ко мне, бедному чертополоху (может быть я буду чем-нибудь похуже), и приветствуйте меня, как старого знакомого, ласковым блеском своей красы и нежным дыханием аромата. Я знаю, вы это сделаете; ведь в 1822 и 1823 годах вы уже сделали почти то же самое, обращаясь со мной, больным, желчным, ворчливым, поэтичным и невыносимым человеком с такой добротой и лаской, которых в этой жизни я, конечно, не заслужил...". Почти два столетия уже миновало после этих дружеских обменов. В какой райской долине возможно уже встретились роскошнейший из всех цветков с чертополохом? Изменила ли Рахель наконец своё мнение?..

Тютчев так же был хорошо знаком с семьёй Варнгаген фон Энзе, Карлом и Рахель. Портрет Рахель запечатлён на нынешних почтовых марках серии «Женщины Германии».

Гейне и Тютчева сближали молодость, любовь к поэзии, тяга к философскому размышлению. Но по своей натуре это были два непохожих человеческих типа. Европейский аристократизм изысканно-воспитанного Фёдора Ивановича несравним был с манерами Генриха, темпераментного выходца из народа. Тютчев был значительно скромнее тщеславного Гейне, в т. ч. и в самооценках.

Спустя много лет консервативный Тютчев в петербургскую бытность во главе Комитета иностранной цензуры выскажется о Гейне, как о поэте, который поколебал „основания заграничного общества“.

По своей роли в немецкой литературе Гейне с его неуёмным фонтанированием выдающегося творчества, в котором с неповторимым блеском, сарказмом и бескомпромиссностью описаны картины народной жизни, более похож на другого великого россиянина - А. С. Пушкина. Ю. Лотман назвал Пушкина „лицом эпохи“. Этому меткому определению в немецкой действительности отвечал и Гейне. Оба поэта стремились к независимости, были дерзки с властями и церковью. Жизнь каждого наполнена острыми коллизиями. Судьба обоих вела к эмиграции. Но Пушкин был объявлен „невыездным“ и взят царем под личную опеку. Александр Сергеевич смирился, женился, погрузился в семейный быт, остался добропорядочным гражданином в гуще общественной жизни.

Судьба Гейне была иной...

В Мюнхене у Г. Гейне был полугодовой контракт с издательством Котта на редактирование (совместно с Линднером) журнала «Neu allgemeine politische Annalen». Гейне воспринимал мюнхенскую жизнь через неровную призму своего настроения. Спустя некоторое время после приезда его оптимизм начинает убывать и тональность писем становится минорной. Жалобы Генриха Иоганну Детмальду на всё и вся: „...В Мюнхене слабая профессура, в городе слишком много развлечений, и к тому же там подлый климат, от которого трудно приходится всем, страдающим грудью. Если у вас слабая грудь, держитесь от него подальше".

У Гейне были далеко идущие планы. Он хотел обосноваться надолго, стать профессором местного университета. Генрих написал прошение королю Людвигу I. Свое содействие обещал земляк Гейне, министр Эдуард фон Шенк (1788-1841), который уважительно относился к Гейне-поэту и сам писал неплохие стихи. Гейне, ожидая очень важной услуги от министра, возносил его поэтические таланты: „Величайший поэт мира - Эдуард Шенк". Шенк сопроводил письмо просителя в основном благоприятным ходатайством: „Почтительнейше осмелюсь покорнейше рекомендовать Вашему величеству для всемилостивейшего Вашего рассмотрения ... прошение д-ра Генриха Гейне о принятии его на службу экстраординарным профессором здешнего университета. В произведениях проявляет себя истинный гений, они вызвали величайший интерес во всей Германии; некоторые недостатки и заблуждения содержались в юношеских произведениях всех наших великих писателей. Д-р Гейне также нуждается в такой руке, и я убеждён, что он, если Ваше величество высочайше удостоит его Вашей защиты, станет одним из наших самых превосходных писателей". Неясны намёки Шенка на гейневские заблуждения, которые, вероятно, были известны Людвигу. Не давал ли этим подтекстом Шенк повод к сомнениям короля?

Шенк явно дистанцировался от Гейне. Через много лет Шенк стеснительно вспоминал: „В это время в Мюнхене находился один поэт, который ещё по Берлину был знаком с Бером и через него познакомился со мной, а именно Генрих Гейне. Хотя его политические убеждения были почти противоположны нашим, а его религиозные взгляды - моим, это различие в образе мыслей на время(!) забывалось при веянии поэтического гения, который взмахивал на наших глазах своими крылами. Когда Гейне задушевно или с грустной иронией читал частью старые, частью новые свои песни, казалось, что слушаешь соловья, потерявшего гнездо. Вскоре он уехал из Мюнхена, и я больше не встречал его". О своём участии в судьбе Гейне в воспоминаниях Шенка ни слова. Бывший министр запамятовал многое...

С какими политическими убеждениями и религиозными взглядами Генриха Гейне были не согласны Эдуард Шенк и баварская элита?

...Мальчика Гейне при рождении (в Дюссельдорфе, 13 декабря 1797 года) назвали Гарри. Спустя почти 28 лет, 28 июня 1825 года (за 2,5 года до приезда в Мюнхен), имя Гарри было изменено на .Христиан-Иоганн-Генрих. Эта паспортная трансформация произошла всвязи с переменой вероисповедания с иудейского на христианское лютеранское. Крестился Гейне за месяц до сдачи выпускного экзамена на юридическом факультете Геттингенского университета. Гейне крестился в Хайлигенштадте. В 2001 году город своей юности посетил д-р Людольф Мюллер: „Пасторский дом на улице со странным названием «Knickhagen» - дом, в котором мы жили с 1927 по 1947 годы, еще стоит. За всю тысячелетнюю историю города улица не выглядела так нарядно как сейчас. В этом доме в июне 1825 года Генрих Гейне, который изучал в то время юриспруденцию в Гёттингене, крестился у предшественника моего отца, желая избежать огласки“.

Религиозного иудейского воспитания Гейне в семье не получал. Его родители не были ортодоксальными приверженцами традиции. Мать Гейне, Бетти ван Гельдерн (1771-1859), европейски образованная женщина, знала 4 языка, литературу, философию, считала себя ученицей Руссо. Отец, Самсон, служил в молодости провиантмейстером в свите принца Кумберлендского, любил армейскую жизнь, парадную мишуру. К женитьбе его состояние заключалось в 12 скаковых лошадях и своре охотничьих собак. В практической жизни он проявил полную несостоятельность.

В перемене веры Гейне шутя винил Наполеона, из-за поражения которого вновь поднял голову религиозный клерикализм в Германии. Крещение немецких евреев приняло тогда характер эпидемии. Евреи-христиане получили право заниматься врачебной, юридической деятельностью, учиться в военных учебных заведениях. Во время Первой мировой войны (по статистике военного архива) в баварскую армию были мобилизованы 235 тысяч евреев, 17% от общей численности армии. Многие образованные евреи были действительно равнодушны к догматам иудаизма. Гейне сначала не оправдывал их крещения, упрекая в стремлении облегчить свое иудейское существовании в христианской стране: „Я считал бы ниже своего достоинства и пятном для своей чести, если бы себе позволил креститься только из-за того, чтобы получить должность в Пруссии“ (из письма Мозесу Мозеру 18 июня 1823 года).

Позже Гейне изменил своё мнение, полагая, что он, доктор прав, должен иметь клиентуру среди всех слоев общества. Но и новая точка зрения имела свои границы и как угодно далеко распространяться не могла. Гейне хотел стать своим, готов был помириться с правительством даже ценой пренебрежения верой своих предков, но не ценой свободомыслия и убеждений. Гейне протянул руку власти и гражданскому обществу. Но не наступило ещё время полной гармонии в национальном согласии. Рука поэта не встретила ответного рукопожатия и повисла в воздухе...

18-го августа 1828 года в мюнхенском журнале «Эос» появляется статья д-ра теологии Игнаца Деллингера под названием ««Neu allgemeine politische Annalen» и один из их издателей». Статья обвиняет автора «Путевых картин» в богохульстве, издевательстве над церковью и дворянством, в „осквернении того, что является для христианина самым священным". Досталось от Деллингера и Шенку, который „с особой ловкостью выбирал невежественных субъектов в профессора лицеев и университетов“.

С выступления Деллингера началась кампания против Гейне. Цензоры всех немецких государств накладывали вето на сочинения Гейне.

Произведения Гейне пользовались большой популярностью и в России. Об этом писал Иван Тургенев, называя Генриха самым знаменитым иностранным поэтом. Во втором полустолетии XIX века почти сто российских поэтов переводили поэзию Гейне. Но в первом полустолетии Россия не отставала в цензурных санкциях: 7 июня 1827 года цензор Министерства иностранных дел Мартини (родственник барона Крюденера, сослуживца Тютчева по мюнхенской миссии) запретил к распространению в России первый том «Путевых картин».

Ортодоксальный католик король Людвиг I Баварский не оказался дальновидным монархом, не воспользовался шансом, чтобы приручить великого поэта. Встречаться с Гейне и „говорить с ним умно и ласково“ Людвиг не пожелал, гипотетическую фразу: „Теперь ты не прежний Гейне; теперь ты мой Гейне!“ - слова, которые бы вошла в Историю, не произнес.[2]

Ходатайства Шенка король поддержать не рискнул и вакантную кафедру возглавил соперник Гейне, Массман, его гетингенский однокашник. Струхнул и книгоиздатель барон Котта, не продливший контракт на редактирование «Neu allgemeine politische Annalen».

Напрасно Генрих каждый день ходил на флорентийскую почту в ожидании положительного ответа от министра-стихотворца... В конце июля или в начале августа 1828 года Гейне переехал из Мюнхена во Флоренцию. С Тютчевым была ещё одна тёплая встреча летом 1830 года в Вандсбеке во время поездки Фёдора Ивановича, Элеоноры и Клотильды в Петербург. Узнав об отказе Людвига I, Гейне заявил: „Моя любовь к равенству людей, моя ненависть к духовенству никогда не были так сильны, как теперь". Гейне презирал свою слабость и те общественные силы, которые принудили его к крещению.

В 1843 году в «Немецко-французском ежегоднике», который редактировал К. Маркс, Гейне ответил королю «Хвалебными песнями». Обращение богоматери Марии к младенцу Иисусу (перевод Ю. Тынянова):

„Как хорошо, что не в брюхе ты,

А на руках, Иисусе,

И счастье, что страхов и разных примет

Я больше не боюся.

Когда б посмотрела беременной я

На этого идиота,

Тогда бы наверное я родила

Не Бога, - обормота.“

Под идиотом имелся ввиду Людвиг I.

Сам Гейне не привержен был каким-либо национальным и религиозным привязанностям и предрассудкам. Позже он сообщал приятелю: „Никто из моего семейства не против этого, кроме одного меня. И этот я - человек очень своеобразного характера. Из моего образа мыслей ты, конечно, можешь заключить, что для меня крещение есть незначащий акт, что я символически не ставлю его высоко и что при моих обстоятельствах и при той обстановке, при которой оно совершилось, оно и для других не имеет никакого значения".

Совесть беспокоила неофита. Ему, нерелигиозному человеку, фактически конъюнктурно принявшему христианство, был внутренне неприятен собственный поступок. Искушение стать вне гонений и насильственная измена самому себе были унизительны и разрушали личность.

Своё крещение Гейне считал таким же неблаговидным поступком, как мелкое воровство. „Уверяю тебя, что я бы не крестился, если бы законы дозволяли кражу серебряных ложек", - оправдывался он перед другом.

Всю оставшуюся жизнь Гейне казнил себя за эту кражу. Законы морали хищений не оправдывали и Генриху пришлось держать ответ. Обвинения против Гейне в богохульстве по сути были справедливы.

В письме другу Мозеру Гейне цитировал воображаемый разговор Спинозы с Богом: „Между нами говоря, сударь, Вы не существуете". В «Романцеро» (это был уже 1851 год) Гейне саркастично высмеивал религиозных фанатиков, капуцина и раввина, в следующей сатирической картине.

В Толедо в присутствии короля дона Педро и королевы донны Бланка происходит словесный турнир двух „рыцарей“, двух „атлетов“: францисканского монаха Хозе и рабби Юда из Наварры. Тема состязания: чья религия достойна быть принятой присутствующей королевской четой. Спорили долго. После завершения диспута король спросил мнение супруги:

„Вы скажите ваше мненье

О сцепившихся героях:

Капуцина иль раввина

Предпочтете из обоих?"

Донья Бланка смотрит вяло,

Гладит пальцем лобик нежный,

После краткого раздумья

Отвечает безмятежно:

„Я не знаю, кто тут прав, -

Пусть другие то решают,

Но раввин и капуцин

Одинаково воняют".

Священнослужители каких религий могли простить Генриху Гейне такие стихи! Подверглось цензурному запрету и стихотворение „Das Herz ist mir bedruckt, und sehnlich...", написанное Гейне за год до крещения. Тютчевский перевод называется „Закралась в сердце грусть - и смутно...". Во второй строфе есть строки:

Господь-Бог на небе скончался -

И в аде Сатана издох.

Эти строки не могли выйти из-под пера ни правоверного христианина, ни ортодоксального иудея.

Какая власть спокойно принимала бы гневный гимн-протест рабочего класса «Силезские ткачи»?

Будь проклят бог, равнодушный идол.

На вечную муку не он ли нас выдал?

Голодный молился: "Избави от бед!",

А каменный идол глумился в ответ -

И ночью, и днём - мы ткём!

Будь проклят король, потатчик богатых,

Последний наш грош прокутивший в палатах,

Обидевший нас, обездолевший нас,

Забить, как скотину, позволивший нас -

И ночью, и днём - мы ткём!

Станок скрипит, челнок снуёт,

За часом час, за годом год.

Германия, саван мы ткём для тебя -

И трижды, и трижды клянём мы тебя -

И ночью, и днём - мы ткём!

С октября 1844 года Гейне жил во Франции: в Германии ему места не было. Но принимать французское гражданство, что облегчило бы ему существование, Гейне не желал: „Не подобает немецкому поэту, создавшему прекрасные немецкие песни, отказываться от своего отечества".

Гейне подтрунивал над христианскими заповедями: „Я человек самого мирного склада. Вот чего я хотел бы: скромная хижина, соломенная кровля, но хорошая постель, хорошая пища, очень свежие молоко и масло, перед окном цветы, перед дверью несколько прекрасных деревьев, и, если Господь захочет вполне осчастливить меня, Он пошлёт мне радость - на этих деревьях будут повешены шесть или семь моих врагов. Сердечно растроганный, я прощу им перед их смертью все обиды, которые они мне нанесли при жизни. Да, надо прощать врагам своим, но только после того, как их повесят". Гейне с долей юмора сознавал свою несправедливость по отношению к Богу. Отсутствием скромности поэт не страдал: „Бог простит мне глупости, которые я наговорил про Него, как я моим противникам прощаю глупости, которые они писали против меня, хотя духовно они стояли настолько же ниже меня, насколько я стою ниже Тебя, о Господи!". Всевышний в шутке увидел и раскаяние поэта, принял его всерьёз и прикованному на многие годы к матрацной могиле умирающему разбитому параличом Гейне, послал за полгода до кончины светлое утешение, последнюю любовь, искреннее чувство 27-летней Камиллы Зельден[3]:

Еще хотелось бы мне раз

Любовью женской насладиться...

Камилла до этого успела побывать в несчастливом многострадальном браке, от мучительных цепей которого с трудом избавилась. Всю невостребованную страстность молодая женщина отдала умирающему Генриху.

Через 30 лет она писала: „Много лет я знала Г. Гейне как писателя и поэта, а на закате его жизни вступила с ним и в личные отношения. У одра болезни, перед лицом смерти, быстро завязываются узы дружбы, и когда я отправлялась домой (после первого посещения), Гейне дал мне книгу и попросил придти снова. Приглашение было повторено в письменном виде, и упрек, которым он сопровождал, столь же взволновал меня, сколь был для меня лестным. После этого дня посещения мои прекратились лишь тогда, когда в одно мрачное февральское утро поэт был перенесен на место своего последнего успокоения“.

Вот текст упомянутого приглашения (20 июня 1855 года): „Очаровательная прелестная девушка! Я очень сожалею, что мог Вас видеть последний раз только несколько минут. Вы оставили чрезвычайно приятные впечатления и я страстно жажду еще раз испытать удовольствие увидеть Вас. Я суеверный человек и хочу внушить себе, что добрая фея навестила меня в час печали. Этот час был счастливым. Или Вы злая фея? Я должен поскорее это узнать. Ваш Генрих Гейне“.

Камилла оценила величие души поэта, дорожила памятью о нём и после его кончины более ни с кем свою судьбу не связывала. Надо отдать должное жене Гейне, Матильде, которая стоически переносила присутствие Камиллы в своём доме.[4] Матильда смирилась и сцен не устраивала. Камилле-Мушке уже на смертном одре Гейне адресовал 6 стихотворений и 25 любовных писем-записок. Вот ноябрьская 1855 года: „Прелестная! У меня сегодня ужасная головная боль. Тоскую по тебе, последний цветок моей истекающей слезами осени, очаровательная чудачка. Остаюсь твоим нежно-бешенным, преданейшим Г. Г.". Последняя записка была написана 14 февраля 1856 года: „Дорогая! Сегодня (в четверг) не приходи. У меня ужаснейшая мигрень. Приходи завтра. Твой страждущий Г. Г."

17 февраля в 4 часа утра Гейне не стало. За несколько часов до смерти была попытка примирить поэта с Богом. Ответ Гейне: „Будьте спокойны. Бог простит меня - это его профессия".

Вдыхая аромат цветов, положенных по его просьбе ему на грудь, Гейне произнёс в последние мгновения своей жизни: „Цветы! Цветы! Как прекрасна природа!".

Так умирают Поэты...

Похоронили Генриха Гейне 20 февраля на парижском кладбище Монмартр без религиозных обрядов. На могильной плите - только два слова «Henri Heine», офранцуженное имя поэта. У гроба стояли Александр Дюма, Теофиль Готье, Поль де Сан-Виктор, немецкие литераторы, политические эмигранты. К 100-летию со дня рождения Генриха Гейне в Берлине было выпущено красочное дорогое издание стихотворений поэта в талантливом оформлении художника Эдмунда Брюминга.

В годы немецкой оккупации Парижа во время Второй мировой войны среди солдат и офицеров вермахта обнаруживались и почитатели таланта Гейне. Был издан специальный приказ о наказуемости за посещение могилы великого немецкого поэта. В нацистские времена повторилась история средневековой Германии. В замечательной поэме «Германия. Зимняя сказка» Гейне пишет о посещении им Кёльна перед отъездом во Францию:

Здесь книги сжигали, сжигали людей,

Губили их творенья

Под дикий звон колоколов,

Псалмы и песнопенья.

Злоба и глупость блудили тут,

Грызясь, как псы над костью.

От их приплода и теперь

Разит фанатичной злостью.

В этих строках пророчества будущей вакханалии нацизма, костров из книг, гибель людей в пламени крематориев. Сжигали книги и христианина Гейне. Но песни его запретить было невозможно. В школах Германии продолжали учить бессмертную «Die Loreley» с добавлением, что стихи народные и автор неизвестен.

Садитесь на пароход севернее Висбадена и отправьтесь по Рейну далее на север всего 30-40 км. Вы увидите по обоим берегам старинные замки. Недалеко от городка Гоар река сужает русло и делает поворот. Опасные рифы уже взорваны, но 132-метровая Loreley, Коварная скала, так переводится со старого средне-верхне-немецкого диалекта этот гигантский камень, стоит на своём месте как и во времена карликов-нибелунгов.

Оставалась бы Лореляй малоизвестной скалой, если бы в 1801 году не побывал здесь поэт-романтик 23-летний Клеменс Брентано. Поэт написал большую балладу, в которой опасную для судоходства скалу сравнивал с коварной девушкой, охраняющей подводные клады нибелунгов. Стихи предупреждали доверчивых гребцов, увлечённых поисками сокровищ, о грозящей опасности, но кладоискатели, очарованные ослепляющей красотой девы-скалы и волшебными звуками её пения, забывали обо всём и были безвозвратно увлекаемы в пучину.

Тема баллады и ее поэтичность произвели впечатление.

Другой поэт-романтик, 35-летний Отто фон Лёбен, в 1821 году сочинил свою балладу на ту же тему потери мужской бдительности перед ликом лукавой прелестницы. Баллада была короче и ещё лучше.

Через три года после фон Лёбена эстафету баллад принял 27-летний Генрих Гейне. Справедливости ради надо сказать: сочинение Гейне было настолько превосходным, что последователей названной темы больше не нашлось (перевод Э. Левина):

Не знаю, что стало со мною:
Душа печали полна,
И всё не даёт мне покою
Старинная сказка одна;

Меня тревожит виденье:
Над Рейном тих закат;
В долине густеют тени,
Лишь пики гор блестят.

И дева, прекрасна собою,
Сидит на скале крутой,
Монисто на ней золотое
И гребень в руке золотой.

Волос её пряжа златая
Сквозь гребень течёт рекой,
И песня её колдовская
Сжимает сердца тоской.

Гребца на лодочке малой
Нездешняя скорбь томит;
Забыв про подводные скалы,
Он вверх, не дыша, глядит.

Я знаю, он с лодкой своею
Погибнет, проглочен волной,
И пение Лорелеи
Будет тому виной.

У подножья скалы - памятник молодой фее. Каждый корабль салютует здесь немецкому поэту проникновенной мелодией композитора Фридриха Зильхера, друга Гейне.

В платановом парке города Тюбинген установлен памятник композитору Зильхеру, ректору местного музыкального университета в 1829-1860 годы.

Стихи немецкого поэта знает вся Германия. В цикле «Лирическое интермеццо» есть ироничное стихотворение, написанное ещё в 1822-23 гг., в котором поэт пишет, что, наконец, нашел ту единственную любимую, которая олицетворяет всех женщин, любимых им ранее (к этому времени...).

Стихотворение вдохновило мюнхенского скульптора, профессора Академии изобразительных искусств Тони Штадлера создать в 1962 году, к 165-летию со дня рождения Гейне, Генрих-Гейне-Фонтан. Фонтан уникален своим замыслом: на краю фонтана в эротической позе сидит обнаженная женщина. Она желанна, жаль, что каменная... Она ждёт поэта. Он где-то заблудил, но придёт обязательно. Ваятель изобразил музу любовной поэзии, Эрато. Рядом с фонтаном каменная мраморная плита с начертанными стихами „Die Rose, die Lilie, die Taube, die Sonne...“, которые с удовольствием продекламирует на память любой житель Германии, и стар, и млад. Это памятник не поэту, это памятник его поэзии (перевод Э. Левина):

Голубка и солнышко, роза и лилия,
На всех вас хватило мне любвеобилия,
Но я разлюбил вас - люблю лишь одну я:
Смешную, чудную, шальную, родную,
И все поместились в неё без усилия:
Голубка и солнышко, роза и лилия.

Рядом на доске текст: „Генрих Гейне, 13.12.1797, Дюссельдорф - 17.02.1856, Париж. Автор «Книги песен» жил с ноября 1827 года до июля 1828 года в Мюнхене. Романтические чувства и ирония определили его лирику. Шутки, сатира, блистательность языка характеризуют его «Путевые картины», критические и историко-философские сочинения и фельетоны. Недооценке Гейне в Германии было противопоставлено его европейское и мировое влияние. Его песни и баллады, озвученные Францем Шубертом и Робертом Шуманом, стали народным достоянием“.

В мюнхенском районе Нойперлах Зюд в 1977 году, к 180-летию поэта, его именем была названа одна из гимназий.

1997 год, в 200-летнюю годовщину со дня рождения Генриха Гейне, в Германии был объявлен Годом Гейне. Во многих городах проходили лекции, концерты, посвящённые великому немецкому поэту. Не было забыто, что под влиянием Тютчева Гейне являлся большим другом России.

20-го марта в Генрих-Гейне-Гимназии выступил исследователь жизни и творчества поэта Фердинанд Шлингензипен. Он рассказал о пребывании Гейне в Мюнхене.

20-го мая в Центре французской культуры на Каульбахштрассе 13 состоялся вечер песен на слова Гейне.

30-го сентября в гимназии концертировала певица Катя Эбштейн, исполнявшая шансоне на гейневские тексты.

23-го октября артист Герберт Кроманн читал прозаические и стихотворные произведения Гейне. Чтение сопровождалось мелодиями саксофониста Германа Рида. 4-го ноября открылась выставка, посвящённая пребыванию в 1827-28 гг. патрона гимназии в Мюнхене. Выставку подготовил директор гимназии Карл Клецок, энтузиаст, знаток и поклонник творчества Гейне. Демонстрировались прижизненные издания поэта, первое Полное Собрание его Сочинений, письма Гейне, газеты с его статьями, книги о Гейне, портреты лиц гейневского окружения с их краткими биографиями, в т. ч. портреты Фёдора Тютчева и графинь Элеоноры и Клотильды Ботмер. На экспозиции был представлен также «Тютчевский альбом». 13 декабря в гимназии состоялся большой торжественный вечер.

Директором гимназии Карлом Клецоком при спонсорстве крупных фирм, банков и частных лиц издано в двух книгах исследование о жизни Г. Гейне в столице Баварии: «Юбилей городской Генрих-Гейне-Гимназии 13-го декабря 1997 года по поводу 200-летия со дня рождения патрона» (вторая книга - путеводитель по выставке). Карл Клецок поехал в Париж, посетил могилу Гейне, возложил от имени гимназии цветы и траурную ленту.

Карл Клецок, скрупулезный исследователь жизни и творчества Генриха Гейне, большой поклонник и пропагандист его поэзии, собрал высказывания известных государственных деятелей и деятелей культуры Германии о Гейне и посчитал несправедливым отсутствие имени великого немецкого поэта в Вальгалле, Пантеоне славы. Вальгалла построена в 1830-42 гг. по проекту Лео фон Кленце недалеко от Регенсбурга. В большом храме, сооруженном в дорическом стиле на высоком дунайском берегу (105 м), установлены бюсты и мемориальные доски. Здесь около двухсот имен выдающихся людей, в основном немцев, но не только. Есть тут бюсты Коперника, Барклая де-Толли, Дибича-Забайкальского, Екатерины II и др. Решение об увековечении в Вальгалле всегда принимал только король. Гейне иронизировал, что Людвиг I никогда не допустит в Пантеон бюст великого вольнодумца Вольтера. Коллекция Вальгаллы пополняется постоянно. Ныне уровень должностного лица, от которого зависит прописка в Вальгалле, значительно ниже, это министр культуры Баварии. Недавно в храме славы были установлены бюсты композитора Брамса и мюнхенской студентки Софи Шолль (1921-1943), участницы подпольной группы «Белая Роза».

Директор Генрих-Гейне-Гимназиум, воодушевленный всенародными юбилейными торжествами в честь своего патрона, направил баварскому министру господину Гансу Цегетмаиру обращение. Это аргументированный и страстный документ. Разумеется, господин Ганс и ранее знал о яркой жизни Гейне, о значении его творчества в немецкой и мировой культуре. Вероятно, он и сам, как когда-то его предшественник министр Эдуард Шенк, относился к числу почитателей гейневской поэзии, но вряд ли ему было известно, что в числе таковых находятся и Фридрих Ницше, и Томас Манн, и патриарх современной немецкой литературы Марсель Райх-Раницкий, что ещё в XIX веке большое участие в создании памятника Генриху Гейне приняли железный канцлер Германии Отто фон Бисмарк и прекрасная баварская принцесса, императрица Австро-Венгрии незабвенная Элизабет („Сисси“). Но, думается, что ничто не забыто, и нынешний министр культуры более чтит приказ Людвига I о недопущении Гейне в Мюнхенский университет, помнит саркастические шутки поэта в адрес короля и баварского общества.

Пресса поддержала Клецока. Как писала в «Зюд-дейче Цайтунг» № 2 от 3-го января 2001 года журналистка Элизабет Хёфль-Гильшер, нет пока и намёка на скорый положительный ответ от господина Цегетмаира. Но Клецок борется. К счастью, он не одинок.

Летом 1997 года появился туристский маршрут «По гейневским местам в Мюнхене». В маршрут включены любимые молодым Генрихом места прогулок в парковой зоне Богенхаузена, когда-то мюнхенском пригороде на высоком правом берегу Изара.

В третьем томе «Путевых картин» есть такие эмоциональные строки: „Места эти, где бывал я не единожды, называются Богенхаузен, Нойбергхаузен, вилла Хомпеша, Монжела-парк, Градина. Когда уезжал туда из Мюнхена, кучер понимал нас уже знающим жаждущим взглядом, счастливым кивком головы и аналогичной гримасой. (...) Пиво в названном месте действительно очень хорошее, даже в притоне вульгарного подвальчика Бока, оно не лучше. Здесь оно имеет вкус совсем замечательный, особенно на его лестничной террасе, с которой видны Тирольские Альпы“.

Со времён Гейне сохранились почти все упомянутые им названия. Нет уже лестничной террасы, но с этой же точки по-прежнему хорошо видны Тирольские Альпы.

Сюда на прогулки с Генрихом нередко приезжал и 25-летний Фёдор Иванович...

Аркадий ПОЛОНСКИЙ,

Мюнхен

Тем временем:

... A rough wooden bench had been placed against the trunk; and on this Montanelli sat down. Arthur was studying philosophy at the university; and, coming to a difficulty with a book, had applied to "the Padre" for an explanation of the point. Montanelli was a universal encyclopaedia to him, though he had never been a pupil of the seminary.
     "I had better go now," he said when the passage had been cleared up; "unless you want me for anything."
     "I don't want to work any more, but I should like you to stay a bit if you have time."
     "Oh, yes!" He leaned back against the tree-trunk and looked up through the dusky branches at the first faint stars glimmering in a quiet sky. The dreamy, mystical eyes, deep blue under black lashes, were an inheritance from his Cornish mother, and Montanelli turned his head away, that he might not see them.
     "You are looking tired, carino," he said.
     "I can't help it." There was a weary sound in Arthur's voice, and the Padre noticed it at once.
     "You should not have gone up to college so soon; you were tired out with sick-nursing and being up at night. I ought to have insisted on your taking a thorough rest before you left Leghorn."
     "Oh, Padre, what's the use of that? I couldn't stop in that miserable house after mother died. Julia would have driven me mad!"
     Julia was his eldest step-brother's wife, and a thorn in his side.
     "I should not have wished you to stay with your relatives," Montanelli answered gently. "I am sure it would have been the worst possible thing for you. But I wish you could have accepted the invitation of your English doctor friend; if you had spent a month in his house you would have been more fit to study."
     "No, Padre, I shouldn't indeed! The Warrens are very good and kind, but they don't understand; and then they are sorry for me,--I can see it in all their faces,--and they would try to console me, and talk about mother...

   







Проект осуществляется при информационной поддержке IQB Group: , .