Биография

Произведения

Музей

Статьи

Сочинения

Галерея

Цитаты

Краткие содержания

Прямой эфир

Спонсоры проекта:

Семейные - компания Гринстоун.

Рекомендуем от компании Белый Ветер.

Советуем купить: - Белый Ветер.

Цифровой магазин: для учебы.

Другие книги автора:

«Флорентийские ночи»

«Идеи. Книга Le Grand»

«Луккские воды»

«Бимини»

«Германия»

Все книги


Поиск по библиотеке:

Ваши закладки:

Обратите внимание: для Вашего удобства на сайте функционирует уникальная система установки «закладок» в книгах. Все книги автоматически «запоминают» последнюю прочтённую Вами страницу, и при следующем посещении предлагают начать чтение именно с неё.

Коррекция ошибок:

На нашем сайте работает система коррекции ошибок .
Пожалуйста, выделите текст, содержащий орфографическую ошибку и нажмите Ctrl+Enter. Письмо с текстом ошибки будет отправлено администратору сайта.

Все рефераты и сочинения


О философии Гейне



Философия Гейне

Содержание.

Введение
1. Величайший поэт Германии.
2. Художник-революционер.
3. Старая, но вечно новая история.
4. «Масленица страсти».
5. Соединенные силы смеха и гнева Гейне.
Заключение.
Литература.




Введение.

Все хорошие философы хороши по-разному, все плохие – плохи одинаково. Гейне один из тех, кто не только покорил свое время, но и вторгся глубоко в будущее, став спутником духовной жизни человечества. О нем можно сказать, что ни до, ни после него не было поэта-философа, сходного с ним, хотя у него были и предки и потомки. “Сам Гейне, оглядываясь на пройденный им путь, очень точно определил свое место в немецкой литературе”A. Он назвал себя последним поэтом романтизма и первым поэтом новой, революционной школы поэзии, довершив эту самооценку важным признанием, что после всех сокрушительных ударов, нанесенных им христианско-рыцарскому романтизму, он сам порой испытывал рецидивы томления по голубому цветку романтики, правда, в новой, «предельно дерзкой форме современного юмора», который должен вобрать в себя все лучшие элементы прошлого Он был новатором в том единственном смысле этого слова, который предполагает органическое слияние традиций с новооткрытием.


1. Величайший поэт Германии.

Останься Гейне автором одной лишь «Книги песен», своего лирического первенца, он с полным правом вошел бы в круг величайших поэтов Германии.
Вместе с тем этой романтической, хотя и далеко не безобидной, книгой он, к удовольствию ее либеральных поклонников, ревнителей общественного спокойствия, не вызвал бы против себя Столетней войны, отголоски которой слышны еще сегодня. В этой ожесточенной войне кондотьеров реакции и мракобесия, вроде Меттерниха и Геббельса, с кинжалом в одной руке и факелом в другой, всегда окружали сонмы вооруженных перьями подручных. Втайне вздыхая над страницами гейневских песен о любви, соловьях и розах, они гласно предавали анафеме и распинали на каждом журнальном кресте «совсем другого» Гейне — бунтовщика, врага порядка, хулителя всего «священного». Одним словом, того Гейне, который, презрев обещанное ему всеобщее благорасположение при жизни и бестревожный сон в могиле, когда пришел срок социальных битв, отважно перевооружился, сменив «золотую лиру на тугой лук и смертоносные стрелы».

Сверкать я молнией умею,
Так вы решили: я—не гром.
Как вы ошиблись! Я владею
И громовержца языком.

И только нужный час настанет,—
Я должен вас предостеречь:
Раскатом грома голос грянет,
Ударом грозным станет речь.

Он с честью выполнил свой долг. “И когда в 1843 году молодой философ и революционер Карл Маркс впервые встретился с маститым и прославленным поэтом, он мог уже видеть в нем образец того типа писателя, какого требовало время: они стали друзьями и соратниками”B. По свидетельству Лафарга, «Гейне и Гете, которых Маркс в разговоре часто цитировал, он знал наизусть». Он знал наизусть и цитировал не только громоподобные стихи Гейне той поры, когда дух его сатиры носился над «хаосом» немецкой политической поэзии и бунтовской философии, но и тихогласные мелодии «Книги песен» и «Новой весны».
“Однажды Гейне сказал, что мир раскололся пополам, и трещина прошла по его сердцу, сердцу поэта, которое есть центр мира”C. В самом деле, великому философу было суждено стать средоточием стремительной, неустойчивой, переходной эпохи, когда в мире завершался цикл антифеодальных революций, но прежде чем капитализм очистил себе дорогу от обломков средневековья, он оказался перед лицом нового, им же порожденного врага — пролетариата, единственно революционного класса, который угрожал существованию самих основ буржуазного общества. При этом, чем ближе к поворотному моменту — революции 1848 года, тем очевиднее становился отход буржуазной демократии от ее прежней революционности, тем решительнее возвещала о себе молодая, созревшая в классовых боях пролетарская демократия.
Оказавшись в самом водовороте общеевропейских событий и идейных волнений, Гейне, обладавший отзывчивым сердцем поэта, прозорливым умом мыслителя и острейшим пером мастера, чувствовал сильнее, понимал глубже, видел дальше всех своих немецких сверстников и сумел с большей мощью, чем все они вместе, отразить свой век, его величие и слабости и в то же время с покоряющей откровенностью раскрыть противоречивый мир собственной души, ее взлеты и падения, радости и муки. Он никогда не выжидал, когда события или новые идеи отодвинутся на достаточное расстояние, чтобы их можно было, как большую картину, рассмотреть издалека. Стремясь идти в авангарде времени, он умел схватывать существеннейшие приметы и самое дыхание каждодневно творимой истории.


2. Художник-революционер.

Во всем, что писал Гейне, от нежной песни до газетной статьи, кипит мощный поток лиризма, звучит голос внутренне раскованной, познавшей себя личности, художника-революционера, который, говоря о времени, не прячется за его широкой спиной, но с сознанием своего права говорит и о себе, кого оно избрало своим певцом, глашатаем и судьей. Свое оружие — слово — Гейне недаром назвал «певучим пламенем»: это пламя, которое, подобно естественному огню, и светит, и греет, и сжигает.
С этим связано еще одно счастливейшее свойство философского дарования Гейне: в своей поэзии он с удивительной последовательностью и полнотой воплотил не только все этапы целой исторической эпохи, но и все возрасты собственной жизни: юность, зрелость, старость в их неподдельной физической и духовной сущности; причем, не однажды, особенно в стихах последних лет, когда Гейне был уже неизлечимо болен, он поднимался до подлинного трагизма, но зато никогда не казался смешным или жалким, как это бывает с теми, кто тщится предстать в возрасте давно пережитом или еще не близком. Сознание и чувства Гейне, нередко спорившие друг с другом в решении этой огромной задачи — поэтического воссоздания жизни художника, дружно трудились над тем, чтобы он неизменно оставался самим собой. Справедливо писал Генрих Манн, что «когда к истрепанным томикам Гейне обращается зрелый человек, он находит в нем зрелого человека, как юноша находит в нем юношу, ибо каждый возраст одинаково ему присущ и узнает себя в нем».
Своей «лирической юностью» называл Гейне «Книгу песен» (1827) — поэтическую хронику его первого творческого десятилетия. Создавалась она в годы жестокой реакции, сковавшей, после крушения наполеоновской империи, все европейские страны, в особенности отсталую полуфеодальную дворянско-поповско-чиновничью Германию.
С самого начала работы над будущей книгой Гейне сознательно ставил себе цель быть оригинальным, выработать свой поэтическо-философский стиль. Разъясняя в одной ранней статье свое представление о романтизме, он бросил вызов реакционным романтикам, выдвинув два радикальных требования: изгнать из поэзии христианско-рыцарский дух и отказаться от смутной, туманной, призрачной образной формы. «Образы, которым надлежит вызывать подлинные романтические чувства, должны быть столь же прозрачны и столь же четко очерчены, как и образы пластической поэзии». “Вся «Книга песен» станет широкой ареной борьбы Гейне за демократический романтизм”D.
Обычно принято говорить о мрачном тоне «Книги песен» и пессимизме ее автора. Спора нет, свинцовые тучи «арестованного времени» не прошли мимо Гейне, и черная тень их лежит на его стихах. Стихотворный цикл «Сновидения», которым открывается первый раздел — «Юношеские страдания»,— не только дань начинающего поэта традиции немецких романтиков, рассматривавших мир сквозь кошмарно-фантастическую призму ночной мглы, но живой стон одинокой, бесприютной, оскорбленной души философа-плебея.
Сквозной темой книги, ее ведущей осью является неразделенная любовь. Строгий отбор поэтического материала и вдумчивое его расположение превратили стихотворный сборник в своеобразную лирическую повесть, внешне завершенную, внутренне единую и динамичную, в которой каждый из четырех разделов ощущается как ступень в развитии любовного сюжета, как стремительное восхождение всей поэтической системы к просторам реализма. С каждой страницей «повести» все отчетливей проступает живой, многогранный образ ее лирического героя. Не беспечно веселый подмастерье народной песни, ставшей животворным источником гейневской философии, а современный образованный и мыслящий молодой человек смотрит на нас широко раскрытыми то печальными, то озорными глазами, юноша с пылким и беспокойным сердцем, распахнутым и для радости бытия, и для чужого горя, сердцем, жаждущим счастья и борьбы, но обреченным на одиночество и страдания в этом темном филистерском царстве господ и рабов.
Сходство между героем и его творцом очевидно, ибо философ создавал его по собственному образу и подобию. Обоим тесно и душно в мире, где справляют свой маскарад «рыцари, монахи, государи». Оба хотели бы бороться, но еще не свершились желанные сроки: вокруг — сумерки, страх и безмолвие. Оба парят в небе сладостно-утешительной мечты, но это романтическое небо — иллюзорное убежище для слабых духом, золотой сон с безрадостным пробуждением.
Остается любовь — неотчуждаемый дар молодости; остается упоение хмелем первой, чистой страсти, со смехом и слезами, горькой радостью и светлой скорбью, — всем, что люди называют счастьем.
Но в этом мире и любовь — трагедия. Она заключается не в том, что ныне, как тысячу лет назад, действует стихийный закон естества, когда

Юноша девушку любит,
А ей полюбился другой
Но тот — не ее, а другую
Назвал своей дорогой

За первого встречного замуж
Девушка с горя идет,
А юноша тяжко страдает,
Спасенья нигде не найдет.
3. Старая, но вечно новая история.
Старая, но вечно новая история. С каждым она хоть раз в жизни случилась, и поэтому лирический рассказ о ней заставляет сердце одного дрогнуть еще не утихшей болью, сердце другого — грустью ожившего воспоминания. “Себе самому и всем жертвам этого недуга Гейне в таком случае дает простой совет: забудь ее и полюби другую"E. Вот если недуг повторился, тогда это уже горе, но и против него есть лекарство: посмейся над собой, дай ему раствориться в смехе:

Тот, кто любит в первый раз,
Хоть несчастливо, тот — бог;
А кто любит во второй
Безнадежно, тот — дурак.

Я — дурак такой: люблю я
Без надежды вновь.
Смеются Солнце, месяц, звезды, с ними
Я смеюсь — и умираю

С другой стороны, в голове влюбленного философа-поэта, опьяненной близостью «милой», соловьиной ночью, ароматом цветов, бьется мучительно трезвая мысль, что между ним, простолюдином, и его «жестокой» избранницей сердца стоит не вечный закон взаимного притяжения, а закон социальный, отделивший каменной стеной отчуждения всех благоденствующих от обездоленных. В этом трагедия современной любви.
В романтическую ткань книги время от времени вплетаются стихотворения, которые раскрывают этот социальный мотив, озаряя своим уже не призрачным, а реальным светом печальную повесть о не осуществившейся любви. Вместе с «Фреско-сонетами», балладами «Гренадеры» и «Валтасар», со многими космическими метафорами «Северного моря» они напоминают нам о том, что за поэтом-волшебником, неподражаемым певцом любви, стоит суровый, с гневно сжатыми губами поэт-гражданин, решивший освободиться от великого груза сердечных страстей и выйти на ратное поле жизни.
Смело ломая окаменевшие традиции романтизма, не выходя при этом из его русла, Гейне ломал и самого себя.” В этой двойной борьбе он пускает в ход сильнейшее свое оружие — иронию. Она — не озорство, не надуманный прием"F. Во всех ее гранях — саркастическая, юмористически добродушная, исполненная горечи или грусти — она вырастает из самых глубин его противоречивого духа, из столкновения живущего в нем бойца, порывающегося к реальному действию, и романтика, вынужденного предаваться мечтательному созерцанию. В лирическую стихию «Книги песен» ирония входит не как чуждое ей начало, а как ее живой фермент, призванный стоять на страже того, чтобы поэзия, рожденная в разорванном, дисгармоническом мире, сама, вопреки правде жизни, не превратилась во всепримиряющую гармонию, чтобы чувства философа, стремящегося в романтическую высь, и критический разум, стоящий на почве земной действительности, не теряли друг друга из вида. В «сентиментально-коварных» песенках Гейне ирония то звучит как вторая, насмешливо диссонирующая мелодия, то неожиданно взрывается в финале, разрушая так любовно и бережно возведенное здание мечты.
В иронии Гейне таится не только разрушительная, но и созидательная сила. С помощью иронии он преодолевает свою одержимость одной страстью с ее трагической безысходностью, формирует в себе нового человека, свободного от моральной скверны старого общества и готового идти навстречу своей тяжелой, но единственной судьбе. Вместе со своей обоюдоострой иронией он отрывается от романтической созерцательности и учится видеть мир глазами реалиста.
Действительно, после «Лирического интермеццо», где действие любовной повести все еще происходит во сне или в тайниках души, окутанной дымкой, в разделе «Опять на родине» нам предстает в графически четких линиях немецкий город, его реальные обитатели, да и сама возлюбленная поэта выходит наконец из тумана, и оказывается — она не королевская дочь, не безликая в своей многоликости красавица, а обыкновенная женщина, к тому же еще несчастная, обремененная нуждой и житейскими заботами.
В великолепно-грандиозных «эпиграммах» «Северного моря», венчающего книгу, перед нами неожиданно распахивается такая ширь пространства и времени, что человеку, кажется, в пору растаять в ней. Но именно здесь, оставшись один на один со своими думами, со всеми стихиями природы, столь созвучными его душе, поэт сам обретает рост и голос исполина.” В метрически-вольных, как море, стихах, овеянных всеми ветрами, пропитанных соленой влагой прибоя, то убаюканных штилем, то вздыбленных штормом, ведет он раздумчивые и веселые беседы с небесными светилами, со своими собратьями древними эллинами и их вечно прекрасными очеловеченными богами"G. В этом одухотворенном, величественном, всегда юном организме природы все сущее, от цветка до галактик, равноценно и равноправно.
Стихи «Северного моря», прозвучавшие как гимн торжествующей молодости, были предвестьем нового, оптимистического восприятия жизни и любви у Гейне. Оно сказалось во втором сборнике его лирики «Новая весна», последней книге, созданной поэтом на земле своей родины. Он оставил позади юность, пропев ей прощальную песню в стихах этой книги, но взял с собой в новую дорогу окрепшее мужество, свободу духа и решимость стать солдатом в «общественной войне человечества».

Чуть не в каждой галерее
Есть картина, где герой,
Порываясь в бой скорее,
Поднял щит над головой.

Но амурчики стащили
Меч у хмурого бойца
И гирляндой роз и лилий
Окружили молодца.

Цепи горя, путы счастья
Принуждают и меня
Оставаться без участья
К битвам нынешнего дня.

“Сквозь лирическую поэзию Гейне, этот сплав чувственности и целомудрия, пробивается одна мысль, которая поднимет голос в его первой прозаической книге «Путешествие по Гарпу», а в дальнейшем станет сердцевиной его философских и социальных воззрений, — возмущенная мысль о том, что аскетическая мораль христианской религии с ее требованием обуздания «греховной» плоти ради спасения «вечной» души в корне враждебна самой природе человека, его естественному стремлению наслаждаться радостями земного бытия, не ожидая небесных благ”H. Все любимые наставники Гейне, от гуманистов Возрождения до сенсимонистов и «великого язычника» Гете, внушали ему, что человек — высшее творение природы, более высокое, чем сам бог, которого он же придумал, и создан он для счастья на земле.
Смелый до дерзости отпор постной догме отречения, питавшей поэзию феодальных романтиков, равно как и лицемерие сухопарых ханжей и святош, дал Гейне в циклах стихотворений под названием «Разные», написанных уже в Париже, куда немецкий поэт-патриот, гонимый на родине, переехал вскоре после того, как Франция пережила события революции 1830 года.
В Париже, о жителях которого Энгельс сказал, что они сочетают в себе страсть к наслаждению со страстью к историческому действию, Гейне сразу попал в свою стихию, тем более что обе страсти были одинаково присущи его натуре. Страсть Гейне к историческому действию нашла себе широкое применение на арене воинствующей революционной публицистики, страсть к наслаждению, сбросив покров юношеской стыдливости, хлынула в эротические стихи «Разных».
Смысл названия книги — разные женщины. “В пластически осязаемых, словно отлитых из бронзы стихах, на фоне всегда взвихренного, веселящегося и спорящего Парижа, выступает новый образ поэта, зрелого мужа”I. Он давно осознал, что для людей его возраста и принципов то, что называется делом всей жизни, неизмеримо выше любви, но, как человек, которому ничто человеческое не чуждо, он спешит без самобичевания и мук допить свой золотой кубок счастья и, как фульский король, бросить его в море.

Не отвергай! Пусть жар погас,
Возврата нет весне,
Но дай еще хоть малый срок,
Чтоб отгореть и мне.

И пусть не можешь ты любить,—
Хоть другом назови.
Мы в дружбе ценим поздний дар
Долюбленной любви.


4. «Масленица страсти».

С другой стороны, словно для того, чтобы раскалить возмущение рыцарей мещанской добродетели, женщины, с которыми справляет свою «масленицу страсти» поэт, — это красотки парижских бульваров, дамы с камелиями.
Слов нет, в любви двадцать пятачков не составляют рубля. Но немецкие критики с таким жаром напали на автора «Разных», так прямолинейно отнесли эту головокружительную историю мимолетных связей, свиданий и измен к личности самого Гейне, что можно подумать, будто в творчестве настоящего поэта его внутренняя жизнь всегда тождественна фактам его внешней биографии.
Размах гейневской философии огромен — от передачи едва уловимых вибраций души до выражения пафоса целой эпохи, от песенки «Ты — как цветок» до «Силезских ткачей», отличающихся друг от друга, как свирель и зовущий к битве барабан.
Неизменно отстаивая «неотъемлемые права духа» в поэзии, Гейне добровольно подчинял свой талант только совести и требованиям истории. Он еще раз, к вящей славе своей, принял их диктат, когда в начале сороковых годов, в виду приближавшейся германской революции, выступил как ее певец и предтеча. Свободно, с таким веселым задором, точно решение стать «барабанщиком революции» пришло к нему как озарение, а не в результате раздумий и преодоленных противоречий, возвещает он в трех строфах «Доктрины», открывающей книгу «Современных стихотворений», свой символ веры поэта и гражданина:

Стучи в барабан и не бойся,
Целуй маркитанку под стук;
Вся мудрость житейская в этом,
Весь смысл глубочайших наук.

Будя барабаном уснувших,
Тревогу без устали бей;
Вперед и вперед подвигайся—
В том тайна премудрости всей.

И Гегель, и тайны науки —
Все в этой доктрине одной;
Я понял ее, потому что
Я сам барабанщик лихой!
Со свойственным ему искусством выражать многое в немногих словах, Гейне, определяя свое место в строю борцов за свободу, попутно, одной строкой: «Целуй маркитанку под стук» — отметает обычный для мелкобуржуазных поэтов его времени идеал революционера как аскета с горящими глазами, отрешившегося от всего мирского, а двумя другими строками: «И Гегель, и тайны науки — все в этой доктрине одной» — с гордостью напоминает о том, что именно он, Гейне, первый понял революционный дух гегелевской диалектики и первый, вопреки своему учителю, сделал из нее реальный вывод о закономерности народных восстаний.
“Считая себя солдатом революции, Гейне обращается к своему отточенному оружию — сатире. Смех Гейне, родившийся в «Книге песен», как звонкий родник среди романтических деревьев «старого сказочного леса», вырвавшись на простор жизни, становится бурной рекой, низвергающей на своем пути гранитные скалы и пороги”J.
Душою «Современных стихотворений», в которых поэт не оставляет камня на камне от всех идолов старой Германии, является стихотворение «Силезские ткачи»—отклик на первое организованное восстание немецких рабочих в 1844 году. Стихотворение это, как небо от земли, далеко от поэзии так называемого «истинного социализма» с ее жалостливо-филантропическим лепетом о страдающем бедняке и о классовом братстве. Оно написано сурово-пророческим, гневно-угрожащим стихом, каждое слово которого обрушивается, как чугунный молот, сокрушая по частям официальный лозунг феодальной партии:
«С богом за короля и отечество» — и возвещая великую миссию пролетариата, призванного историей стать могильщиком собственнического мира.



5. Соединенные силы смеха и гнева Гейне.

Соединенными силами смеха и гнева Гейне, «дробя стекло, кует булат», разрушает отживающее и утверждает новое. В своей сатирико-романтической поэме «Германия. Зимняя сказка» он страстно порывается рассмотреть сквозь мглу времени облик социалистического общества; однако в нарисованной им картине, при всем обилии в ней света и радостных красок, общий рисунок лишен реалистической четкости, как и само представление поэта о социализме. Связанный многими сторонами своего существа со старой, домарксистской эпохой, Гейне, преодолевая мучительные колебания и сомнения, больше сердцем, чем сознанием приблизился к порогу научного социализма, но не нашел в себе силы сделать еще один шаг. Он остался на рубеже, но с глазами, жадно обращенными в будущее, с душою, полной обманчивого страха за судьбы веками созданных кумиров красоты и ликующей веры, что только победивший пролетариат нанесет смертельный удар старому миру, «в котором невинность погибала, эгоизм благоденствовал, человек эксплуатировал человека».
События революции 1848 года и ее трагический финал Гейне встретил прикованный смертельной болезнью к постели, с которой ему уже не суждено было подняться. Физические муки и душевная скорбь о жестоко обманутых ожиданиях, соединившись, ввергли поэта в состояние глубокого отчаяния, от крайностей которого его спасали не медицинские средства и утешения близких, а его собственные испытанные целители — светлый ум, неиссякаемый юмор и поэзия. Вместе с тем того, что было завоевано всей его жизнью — веры в торжество правды, надежды на будущее и любви к человеку, — не могли сломить в нем ни материальные невзгоды, ни болезнь, превратившая его в «Иова на ложе страданий», ни темная ночь реакции, нависшая над притихшей Европой.
Однако самое потрясающее в этой трагедии долгого и мучительного умирания было то, что творческий дух поэта не только не померк, не изменил себе, а напротив, как бы назло самой смерти, оставался ясным и неутомимо деятельным до последнего часа. Словно неопалимая купина, горел он, не сгорая, и в этом пламени рождались такие сокровища, каким могла бы позавидовать даже его собственная молодость.
Среди этих сокровищ сборник стихов «Романсеро» — «золотая книга побежденного», вокруг которой сосредоточено все, что создано Гейне в последние годы жизни.
В этой великой, но скорбной книге счастливейший поэт, но несчастнейший человек, как прикованный Прометей, свободный только в мыслях, расширяет свои поэтические владения до отдаленных границ земного мира и истории. “Всю книгу объединяют философские раздумья о минувших веках, о сегодняшнем дне, о будущем человека"K.
Отшумела буря революции. Одни остались на поле боя, другие, истекая кровью, скрылись в тревожной тьме. Все они побежденные. Сам поэт — один из них: он побежден, но не сдался. Он тридцать лет, как часовой свободы, стоял на боевом посту, но вот:

Свободен пост! Мое слабеет тело...
Один упал — другой сменил бойца!
Я не сдаюсь! Еще оружье цело,
И только жизнь иссякла до конца.

Всегда было так: гибли добрые, торжествовали злые. Но кровь героя, пролитая за правду, не умирает: не только вожди, увенчанные победами, но и «сын злосчастья»,

Смелый воин, побежденный
Лишь судьбой несправедливой,
Будет в памяти потомков
Как герой вовеки славен.

И тот, кто сегодня побежден, завтра станет победителем.










Заключение

С такой мыслью, которая, как свет лампады, озаряет изнутри каждое, даже трагическое, слово поэта, он навсегда, без обиды на живых, но с горькой иронией над самим собой, покорно, но сохраняя гордость и величие перед лицом смерти, прощается с людьми, с природой, с ее вечным праздником красоты и благости, хотя:

О, как страшна, как мерзостна могила!
Как сладостен уют гнезда земного!
И как расстаться горестно и больно!

Он расстается с недругами и друзьями. С одними, — зная, что они вырвут язык у его трупа, чтобы он не заговорил и мертвый. С другими, — уповая на то, что, простив своему поэту все его вольные и невольные ошибки, они бережно будут хранить его добрую славу и передадут ее детям и внукам.
Он не ошибся. Светлая память о Генрихе Гейне живет не в мраморе и бронзе, а в сердцах народов, которые усыновили и ввели в свою семью великого национального немецкого поэта, сделав его дорогое наследие достоянием всего человечество.









Литература:

1. Гейне Г. Собр. соч. : в 10 т. М., 1958. Т. 4. – 671с.
2. Гейне Г. Собр. соч. : в 10 т. М., 1958. Т. 5. – 742с.
3. Гейне Г. Собр. соч. : в 10 т. М., 1958. Т. 6. –608с.
4. Миринский И.В. Статьи о классиках. М.,1966. – 254 с.
5. Хофман Дж. Марксизм и теория «Праксита». М.,1978. – 499с.
6. Фромм Эрих. Душа человека. М.,1992. – 564с.


A Миринский И.В. Статьи о классиках. М.,1966. С.143.
B Хофман Дж. Марксизм и теория «Праксита». М.,1978. С. 123.
C Фромм Эрих. Душа человека. М.,1992. С. 56.
D Миринский И.В. Статьи о классиках. М.,1966. С.144.

E Фромм Эрих. Душа человека. М.,1992. С. 112.

F Гейне Г. Собр. соч. : в 10 т. М., 1958. Т. 4. С. 342.
G Гейне Г. Собр. соч. : в 10 т. М., 1958. Т. 5. С. 342
H Гейне Г. Собр. соч. : в 10 т. М., 1958. Т. 6. С. 77
I Гейне Г. Собр. соч. : в 10 т. М., 1958. Т. 6. С. 131
J Гейне Г. Собр. соч. : в 10 т. М., 1958. Т. 4. С. 561.
K Гейне Г. Собр. соч. : в 10 т. М., 1958. Т. 5. С. 701.

Тем временем:

...
Фирсов умылся в ручье и прополоскал рот, а потом пошел скорее дальше;
дом его отца уже был близко, и к вечеру можно успеть дойти до него.
Как только смерклось, Фирсов увидел свою родину в смутной, начавшейся
ночи. То было покатое, медленное нагорье, подымавшееся от берегов Потудани к
ржаным, возвышенным полям. На этом нагорье расположился небольшой город,
почти невидимый сейчас благодаря темноте. Ни одного огня не горело там.
Отец Никиты Фирсова спал сейчас: он лег, как только вернулся с работы,
когда еще солнце не зашло. Он жил в одиночестве, жена его давно умерла, два
сына исчезли на империалистической войне, а последний сын, Никита, был на
гражданской: он, может быть, еще вернется, думал про последнего сына отец,
гражданская война идет близко около домов и по дворам, и стрельбы там
меньше, чем на империалистической. Спал отец помногу -- с вечерней зари до
утренней, -- иначе, если не спать, он начинал думать разные мысли,
воображать забытое, и сердце его мучилось в тоске по утраченным сыновьям, в
печали по своей скучно прошедшей жизни. С утра он сразу уходил в мастерскую
крестьянской мебели, где он уже много лет работал столяром, -- и там, среди
работы, ему было более терпимо, он забывался. Но к вечеру ему делалось хуже
в душе, и, вернувшись на квартиру, в одну комнату, он поскорее, почти в
испуге, засыпал до завтрашнего утра; ему и керосин был не нужен. А на
рассвете мухи начинали кусать его в лысину, старик просыпался и долго,
помаленьку, бережно одевался, обувался, умывался, вздыхал, топтался, убирал
комнату, бормотал сам с собою, выходил наружу, смотрел там погоду и
возвращался -- лишь бы потратить ненужное время, что оставалось до начала
работы в мастерской крестьянской мебели.
В нынешнюю ночь отец Никиты Фирсова спал, как обычно, по необходимости
и от усталости. Сверчок, уже которое лето, жил себе в завалинке дома и
напевал оттуда в вечернее время -- не то это был тот же самый сверчок, что и
в позапрошлое лето, не то внук его. Никита подошел к завалинке и постучал в
окошко отца; сверчок умолк на время, словно он прислушивался, кто это пришел
-- незнакомый, поздний человек...

   







Проект осуществляется при информационной поддержке IQB Group: , .