Биография

Произведения

Музей

Статьи

Сочинения

Галерея

Цитаты

Краткие содержания

Прямой эфир

Спонсоры проекта:

Магазин КофеКап предлагает - с доставкой.

Наши услуги: от компании Реал-Люкс.

Agent.ru - - авиабилеты для Вас.

Фирма ТиалБур: , быстро и профессионально.

Белый ветер: для работы.

Другие книги автора:

«Флорентийские ночи»

«Бимини»

«Луккские воды»

«Германия»

«Романсеро»

Все книги


Поиск по библиотеке:

Ваши закладки:

Обратите внимание: для Вашего удобства на сайте функционирует уникальная система установки «закладок» в книгах. Все книги автоматически «запоминают» последнюю прочтённую Вами страницу, и при следующем посещении предлагают начать чтение именно с неё.

Коррекция ошибок:

На нашем сайте работает система коррекции ошибок .
Пожалуйста, выделите текст, содержащий орфографическую ошибку и нажмите Ctrl+Enter. Письмо с текстом ошибки будет отправлено администратору сайта.

Афоризмы и цитаты:



Афоризмы:   русскоязычные  англоязычные;  цитаты:   русскоязычные

Русскоязычные:



—   ... Если великая страсть овладевает нами во второй раз в жизни, у нас, к сожалению, нет уже прежней веры в ее бессмертие...



—   ... самое беспорочное зачатие все-таки остается зачатием.



—   Автор привыкает в конце концов к своей публике, точно она разумное существо.



—   Александр Дюма крадет у прошлого, обогащая настоящее. В искусстве нет шестой заповеди.



—   Ангелы зовут это небесной отрадой, черти - адской мукой, а люди - любовью.



—   Англичане берут в рот дюжину односложных слов, жуют их, глотают их, и выплевывают, - и это называется английским языком.



—   Англичане рядом с итальянцами все, как один, напоминают статуи с отбитыми кончиками носов.



—   Ауффенберга я не читал. Полагаю, что он напоминает Арленкура, которого я тоже не читал.



—   Бог меня простит, это его специальность.



—   Бог простит мне глупости, которые я наговорил про него, как я моим противникам прощаю глупости, которые они писали против меня, хотя духовно они стояли настолько же ниже меня, насколько я стою ниже тебя, о Господи!



—   В искусстве форма все, материал ничего не стоит. Штауб берет за фрак, сшитый из собственного сукна, столько же, сколько за фрак, сшитый из сукна заказчика. Он говорит, что требует плату за фасон, материю же дарит.



—   В Италии музыка стала нацией. У нас на севере дело обстоит совсем иначе; там музыка стала человеком и зовется Моцартом или Мейербером.



—   В пользу высоких качеств республики можно было бы привести то самое доказательство, которое Боккаччо приводит в пользу религии: она держится вопреки своим чиновникам.



—   В созданиях всех великих поэтов, в сущности, нет второстепенных персонажей, каждое действующее лицо есть на своем месте главный герой.



—   Величие мира всегда находится в соответствии с величием духа, смотрящего на него. Добрый находит здесь на земле свой рай, злой имеет уже здесь свой ад.



—   Все здоровые люди любят жизнь.



—   Все свое состояние я завещаю жене, при условии, что она опять выйдет замуж. Я хочу быть уверен, что хотя бы один мужчина будет оплакивать мою смерть.



—   Главная цель постановщика оперы - устроить так, чтобы музыка никому не мешала.



—   Глубочайшая истина расцветает лишь из глубочайшей любви.



—   Для любви не существует вчера, любовь не думает о завтра.



—   Доброта всегда одержит верх над красотой.
Доброта



—   Евреи несли Библию сквозь века как свое переносное отечество.
Евреи; Религия, вероисповедание, вера



—   Еврей Фульд избран в парламент. Я очень рад этому; значит, равноправие евреев вполне осуществилось. Прежде только гениальный еврей мог пробиться в парламент; но если уж такая посредственность, как Фульд, пробивается, - значит, нет больше различий между евреями и не-евреями.
Евреи



—   Единственная красота, которую я знаю, - это здоровье.
Здоровье



—   Если мы отдаем некоторое предпочтение Гете перед Шиллером, то лишь благодаря тому незначительному обстоятельству, что Гете, ежели бы ему в его творениях потребовалось подробно изобразить такого поэта, был способен сочинить всего Фридриха Шиллера, со всеми его Разбойниками, Пикколомини, Луизами, Мариями и Девами.
Литература



—   Женская ненависть, собственно, та же любовь, только переменившая направление.
Женщина; Ненависть



—   Женщина - одновременно яблоко и змея.
Женщина



—   Женщины имеют только одно средство делать нас счастливыми и тридцать тысяч средств - составлять наше несчастье.
Женщина; Несчастье; Счастье



—   За тучными коровами следуют тощие, за тощими - полное отсутствие говядины.
Голод



—   Илиада, Платон, Марафонская битва, Моисей, Венера Медицейская, Страсбургский собор, французская революция, Гегель, пароходы и т. д. - все это отдельные удачные мысли в творческом сне Бога. Но настанет час, и Бог проснется, протрет заспанные глаза, усмехнется - и наш мир растает без следа, да он, пожалуй, и не существовал вовсе.
Мир, космос, вселенная



—   Каждый человек - это мир, который с ним рождается и с ним умирает; под всякой могильной плитой лежит всемирная история.
Человек



—   Как ни ужасна война, все же она обнаруживает духовное величие человека, бросающего вызов своему сильнейшему врагу наследственному - смерти.
Война и солдат



—   Католический поп шествует так, словно небо - его полная собственность; протестантский же, напротив, ходит так, будто небо он взял в аренду.
Религия, вероисповедание, вера



—   Когда бьют по сюртуку, то удары приходятся и по человеку, на котором надет этот сюртук.



—   Когда глаза критика отуманены слезами, его мнение не имеет значения.



—   Когда порок грандиозен, он меньше возмущает.



—   Когда уходят герои, на арену выходят клоуны.



—   Красивые рифмы нередко служат костылями хромым мыслям.



—   Кто любит народ, должен сводить его в баню.



—   Легко прощать врагов, когда не имеешь достаточно ума, чтобы вредить им, и легко быть целомудренному человеку с прыщеватым носом.



—   Лессинг говорит: "Если Рафаэлю отрезать руки, он все же останется живописцем". Точно так же мы могли бы сказать: "Если господину** отрезать голову, он все же остался бы живописцем", - он продолжал бы писать и без головы, и никто бы не заметил, что головы у него и вовсе нет.



—   Любовь - это зубная боль в сердце.



—   Любовь! Это самая возвышенная и победоносная из всех страстей.



—   Люди, ничем не примечательные, конечно, правы, проповедуя скромность. Им так легко осуществлять эту добродетель.



—   Миссия немцев в Париже - уберечь меня от тоски по родине.



—   Мне другом каждый был в те дни:
Со мной по-братски все они
Делились моей котлетой,
Моей последней монетой.



—   Мудрость существует в единственном числе и имеет точные границы, а глупостей тысячи и все они безграничны.



—   Мудрые люди обдумывают свои мысли, глупые - провозглашают их.



—   Музыка образует середину между мыслью и явлением.



—   Музыка свадебного шествия всегда напоминает мне военный марш перед битвой.



—   Мы боремся не за человеческие права народа, но за божественные права человека.



—   Мы, немцы, поклоняемся только девушке, и только ее воспевают наши поэты; у французов, наоборот, лишь замужняя женщина является предметом любви как в жизни, так и в искусстве.



—   Не занятый делом человек никогда не может насладиться полным счастьем, на лице бездельника вы всегда найдете отпечаток недовольства и апатии.



—   Не мы хватаем идею, идея хватает и гонит нас на арену, чтобы мы, как невольники-гладиаторы, сражались за нее. Так бывает со всяким истинным трибуном или апостолом.



—   Немецкий язык в сущности богат, но в немецкой разговорной речи мы пользуемся только десятой долей этого богатства; таким образом, фактически мы бедны словом. Французский язык в сущности беден, но французы умеют использовать все, что в нем имеется, в интересах разговорной речи, и поэтому они на деле богаты словом.



—   Но счастье - прочь, карман мой пуст,
И ни друзей, ни братских чувств.



—   Нравственность - это разум сердца.



—   Один поэт сказал: "Первый король был счастливый воин!" Насчет основателей нынешних наших финансовых династий мы можем, пожалуй, прозаически сказать, что первый банкир был счастливый мошенник.



—   Она выглядит как Венера Милосская: очень старая, без зубов и с белыми пятнышками на желтой коже.



—   Оскорбивший никогда не простит. Простить может лишь оскорбленный.



—   Основную армию врагов Ротшильда составляют те, кто ничего не имеют; все они думают: "Чего нет у нас, есть у Ротшильда". К ним присоединяется толпа тех, кто потерял свое состояние; вместо того, чтобы отнести потерю на счет своей глупости, они обвиняют в пронырливости тех, кто сохранил свое состояние. Чуть у кого иссякли деньги, он становится врагом Ротшильда.



—   Острить и занимать деньги нужно внезапно.



—   Отечество раба там, где палка.



—   Первая добродетель германцев - известная верность, несколько неуклюжая, но трогательно великодушная верность. Немец бьется даже за самое неправое дело, раз он получил задаток или хоть спьяну обещал свое содействие.



—   Первый, кто сравнил женщину с цветком, был великим поэтом, но уже второй был олухом.



—   Превозносят драматурга, исторгающего слезы у зрителя; этот талант он делит с луковицей.



—   Прелесть весны познается только зимою, и, сидя у печки, сочиняешь самые лучшие майские песни.



—   Принцип гомеопатии, по которому от женщины излечивают нас женщины, может быть, самый доказанный опытом.



—   Принято прославлять драматурга, умеющего извлекать слезы. Этим талантом обладает и самая жалкая луковица.



—   Пристать к Христу - задача для еврея слишком трудная: сможет ли он когда-нибудь уверовать в божественность другого еврея?



—   Прошлое - родина души человека. Иногда нами овладевает тоска по чувствам, которые мы некогда испытывали. Даже тоска по былой скорби.



—   Русские уже благодаря размерам своей страны космополиты или, по крайней мере, на одну шестую космополиты, поскольку Россия занимает почти шестую часть всего населенного мира.



—   С тех пор как вышло из обычая носить на боку шпагу, совершенно необходимо иметь в голове остроумие.



—   Случайный визит в дом умалишенных показывает, что вера ничего не доказывает.



—   Смех заразителен, так же как и зевота.



—   Собака в наморднике лает задом.



—   Талант мы угадываем по одному-единственному проявлению, но чтобы угадать характер, требуется продолжительное время и постоянное общение.



—   Талмуд есть еврейский католицизм.



—   Теперь не строят готических соборов. В былое время у людей были убеждения; у нас, современников, есть лишь мнения; а мнения мало для того, чтобы создать готический храм.



—   То хорошо у нас, немцев, что никто еще не безумен настолько, чтобы не найти еще более безумного, который поймет его.



—   Только решетка отделяет юмор от дома умалишенных.



—   Тот, кто находится высоко, должен так же подчиняться обстоятельствам, как флюгер на башне.



—   У англичан больше мнений, чем мыслей. У нас, немцев, наоборот, так много мыслей, что мы не успеваем даже составить себе мнение.



—   У всякой эпохи свои задачи, и их решение обеспечивает прогресс человечества.



—   У женщин не бывает второй любви; их природа слишком нежна, чтобы быть в состоянии дважды перенести это страшное потрясение чувств.



—   У каждой эпохи свои изъяны, которые прибавляются к изъянам более ранних эпох; именно это мы называем наследием человечества.



—   У римлян ни за что не хватило бы времени на завоевание мира, если бы им пришлось сперва изучать латынь.



—   Французский народ - это кошка, которая, даже если ей случается свалиться с опаснейшей высоты, все же никогда не ломает себе шею, а каждый раз сразу же становится на ноги.



—   Французское безумие далеко не так безумно, как немецкое, ибо в последнем, как сказал бы Полоний, есть система.



—   Чем выше человек – тем легче попадает в него стрела насмешки; в карликов попадать труднее.



—   Что такое любовь? Это зубная боль в сердце.



—   Что такое музыка? Она занимает место между мыслью и явлением...



—   Чтобы довершить малодушный характер Гамлета, Шекспир в беседе его с комедиантами изображает его хорошим театральным критиком.



—   Чтобы писать совершенную прозу, надо быть также большим мастером метрических форм.



—   Юмор, как плющ, вьется вокруг дерева. Без ствола он никуда не годен.



—   Юность бескорыстна в помыслах и чувствах, поэтому она наиболее глубоко понимает и чувствует правду.



—   Я бы не сказал, что женщины не имеют характера, - просто у них каждый день другой характер.




Цитата из поэмы Генриха Гейне. Германия.


Ах, я забываю, что мы живем в крайне буржуазное время, и с сожалением предвижу, что многие дочери образованных сословий, населяющих берега Шпрее, а то и Альстера, сморщат по адресу моих бедных стихов свои более или менее горбатые носики. Но с еще большим прискорбием я предвижу галдеж фарисеев национализма, которые разделяют антипатии правительства, пользуются любовью и уважением цензуры и задают тон в газетах, когда дело идет о нападении на иных врагов, являющихся одновременно врагами их высочайших повелителей. Наше сердце достаточно вооружено против негодования этих лакеев в черно-красно-золотых ливреях. Я уже слышу их пропитые голоса: "Ты оскорбляешь же наши цвета, предатель отечества, французофил, хочешь отдать французам свободный Рейн!" Успокойтесь! Я буду уважать и чтить ваши цвета, если они того заслужат, если перестанут быть забавой холопов и бездельников. Водрузите черно-красно-золотое знамя на вершине немецкой мысли, сделайте его стягом свободного человечества, и я отдам за него кровь моего сердца. Успокойтесь! Я люблю отечество не меньше, чем вы. - (Предисловие. Гамбург, 17 сентября 1844)

Я никогда не уступлю французам Рейна, уже по той простой причине, что Рейн принадлежит мне. Да, мне принадлежит он по неотъемлемому праву рождения, - я вольный сын свободного Рейна, но я еще свободнее, чем он; на его берегу стояла моя колыбель, и я отнюдь не считаю, что Рейн должен принадлежать кому-то другому, а не детям его берегов. - (Предисловие. Гамбург, 17 сентября 1844)

Но вот я услышал немецкую речь,
И даже выразить трудно:
Казалось, что сердце кровоточит,
Но сердцу было так чудно!
То пела арфистка - совсем дитя,
И был ее голос фальшивым,
Но чувство правдивым. Я слушал ее,
Растроганный грустным мотивом.
И пела она о муках любви,
О жертвах, о свиданье
В том лучшем мире, где душе
Неведомо страданье.
И пела она о скорби земной,
О счастье, так быстро летящем,
О райских садах, где потонет душа
В блаженстве непреходящем.
То старая песнь отреченья была,
Легенда о радостях неба,
Которой баюкают глупый народ,
Чтоб не просил он хлеба.
Я знаю мелодию, знаю слова,
Я авторов знаю отлично:
Они без свидетелей тянут вино,
Проповедуя воду публично.

Малютка все распевала песнь
О светлых горних странах.
Чиновники прусской таможни меж тем
Копались в моих чемоданах.
Обнюхали все, раскидали кругом
Белье, платки, манишки,
Ища драгоценности, кружева
И нелегальные книжки.
Глупцы, вам ничего не найти,
И труд ваш безнадежен!
Я контрабанду везу в голове,
Не опасаясь таможен.
Я там ношу кружева острот
Потоньше брюссельских кружев -
Они исколют, изранят вас,
Свой острый блеск обнаружив. [...]
И много книг в моей голове,
Поверьте слову поэта!
Как птицы в гнезде, там щебечут стихи,
Достойные запрета.

Один пассажир, сосед мой, сказал,
И тон его был непреложен:
"Пред вами в действии Прусский союз -
Большая система таможен.
Таможенный союз - залог
Национальной жизни.
Он цельность и единство даст
Разрозненной отчизне.
Нас внешним единством свяжет он,
Как говорят, матерьяльным.
Цензура единством наш дух облечет
Поистине идеальным.
Мы станем отныне едины душой,
Едины мыслью и телом,
Германии нужно единство теперь
И в частностях, и в целом".

В Ахене даже у псов хандра -
Лежат, скуля беззвучно:
"Дай, чужеземец, нам пинка,
А то нам очень скучно!"
Я в этом убогом, сонливом гнезде
Часок пошатался уныло
И, встретив прусских военных, нашел,
Что все осталось, как было.

Смертельно тупой, педантичный народ!
Прямой, как прежде, угол
Во всех движеньях. И подлая спесь
В недвижном лице этих пугал.
Шагают, ни дать ни взять - манекен,
Муштра у них на славу!
Иль проглотили палку они,
Что их обучала уставу?

И, в сущности, ус, как новейший этап,
Достойно наследовал косам!
Коса висела на спине,
Теперь - висит под носом.

Зато кавалерии новый костюм
И впрямь придуман не худо;
Особенно шлем достоин похвал,
А шпиц на шлеме - чудо!
Тут вам и рыцарство и старина,
Все так романтически дико,
Что вспомнишь Иоганну де Монфокон,
Фуке, и Брентано, и Тика.
Тут вам оруженосцы, пажи,
Отличная, право, картина:
У каждого в сердце - верность и честь,
На заднице - герб господина.
Тут вам и турнир, и крестовый поход,
Служенье даме, обеты, -
Не знавший печати, хоть набожный век,
В глаза не видавший газеты.
Да, да, сей шлем понравился мне.
Он - плод высочайшей заботы.
Его изюминка - острый шпиц!
Король - мастак на остроты!
Боюсь только, с этой романтикой - грех:
Ведь если появится тучка,
Новейшие молнии неба на вас
Притянет столь острая штучка.
Советую выбрать полегче убор
И на случай военной тревоги:
При бегстве средневековый шлем
Стеснителен в дороге!

На почте я знакомый герб
Увидел над фасадом
И в нем - ненавистную птицу, чей
Как будто брызжет ядом.
О, мерзкая тварь, попадешься ты
Я рук не пожалею!
Выдеру когти и перья твои,
Сверну, проклятой, шею!
На шест высокий вздерну тебя,
Для всех открою заставы
И рейнских вольных стрелков повелю
Созвать для веселой забавы.

Дома смотрели мне в лицо,
И было желанье в их взгляде
Скорей рассказать мне об этой земле,
О Кельне, священном граде.
Сетями гнусными святош
Когда-то был Кельн опутан.
Здесь было царство темных людей,
Но здесь же был Ульрих фон Гуттен.
Здесь церковь на трупах плясала канкан,
Свирепствуя беспредельно,
Строчил доносы подлые здесь
Гохстраатен - Менцель Кельна.
Здесь книги жгли и жгли людей,
Чтоб вытравить дух крамольный,
И пели при этом, славя творца
Под радостный звон колокольный.
Здесь Глупость и Злоба крутили любовь
Иль грызлись, как псы над костью.
От их потомства и теперь
Разит фанатической злостью.
Но вот он! В ярком сиянье луны
Неимоверной махиной,
Так дьявольски черен, торчит в небеса
Собор над водной равниной.
Бастилией духа он должен был стать,
Святейшим римским пролазам
Мечталось: "Мы в этой гигантской тюрьме
Сгноим немецкий разум".
Но Лютер сказал знаменитое: "Стой!"
И триста лет уже скоро,
Как прекратилось навсегда
Строительство собора.
Он не был достроен - и благо нам!
Ведь в этом себя проявила
Протестантизма великая мощь,
Германии новая сила.

"Не бойся, мой старый, добрый Рейн,
Не будут глумиться французы:
Они уж не те французы теперь -
У них другие рейтузы.
Рейтузы их не белы, а красны,
У них другие пряжки,
Они не скачут, не поют,
Задумчивы стали, бедняжки.
У них не сходят с языка
И Кант, и Фихте, и Гегель.
Пьют черное пиво, курят табак,
Нашлись и любители кегель.
Они филистеры, так же как мы,
И даже худшей породы.
Они Генгстенбергом клянутся теперь,
Вольтер там вышел из моды.


Как часто мечтал я с глубокой тоской
О мягкой немецкой перине,
Вертясь на жестком тюфяке
В бессонную ночь на чужбине!
И спать хорошо, и мечтать хорошо
В немецкой пуховой постели,
Как будто сразу с немецкой души
Земные цепи слетели.
И, все презирая, летит она ввысь,
На самое небо седьмое.
Как горды полеты немецкой души
Во сне, в безмятежном покое!
Бледнеют боги, завидев ее.
В пути, без малейших усилий,
Она срывает сотни звезд
Ударом мощных крылий.
Французам и русским досталась земля,
Британец владеет морем.
Зато в воздушном царстве грез
Мы с кем угодно поспорим.
Там гегемония нашей страны,
Единство немецкой стихии.
Как жалко ползают по земле
Все нации другие!


О, воздух отчизны! Я вновь им дышал,
Я пил аромат его снова.
А грязь на дорогах - то было дерьмо
Отечества дорогого.


О, братья-вестфальцы! Как часто пивал
Я в Геттингене с вами!
Как часто кончали мы ночь под столом,
Прижавшись друг к другу сердцами!
Я так сердечно любил всегда
Чудесных, добрых вестфальцев!
Надежный, крепкий и верный народ,
Не врут, не скользят между пальцев.
А как на дуэли держались они,
С какою львиной отвагой!
Каким молодцом был каждый из них
С рапирой в руке иль со шпагой!


Когда бы Герман не вырвал в бою
Победу своим блондинам,
Немецкой свободе был бы капут
И стал бы Рим господином.
Отечеству нашему были б тогда
Латинские нравы привиты,
Имел бы и Мюнхен весталок своих,
И швабы звались бы квириты. [...]
Наш Раумер был бы уже не босяк,
Но подлинный римский босякус.
Без рифмы писал бы Фрейлиграт,
Как сам Horatius Flaccus. [...]
Не тридцать шесть владык, а один
Нерон давил бы нас игом,
И мы вскрывали бы вены себе,
Противясь рабским веригам.


Овечья шкура, что я иногда
Надевал, чтоб согреться, на плечи,
Поверьте, не соблазнила меня
Сражаться за счастье овечье.
Я не советник, не овца,
Не пес, боящийся палки, -
Я ваш! И волчий зуб у меня,
И сердце волчьей закалки!


Предутренний туман исчез,
И в дымке розоватой
У самой дороги возник предо мной
Муж, на кресте распятый.
Мой скорбный родич, мне грустно до слез
Глядеть на тебя, бедняга!
Грехи людей ты хотел искупить -
Дурак! - для людского блага.
Плохую шутку сыграли с тобой
Влиятельные персоны.
Кой дьявол тянул тебя рассуждать
Про церковь и законы?
На горе твое, печатный станок
Еще известен не был.
Ты мог бы толстую книгу издать
О том, что относится к небу.
Там все, касающееся земли,
Подвергнул бы цензор изъятью, -
Цензура бы тебя спасла,
Не дав свершиться распятью.
И в проповеди Нагорной ты
Разбушевался не в меру,
А мог проявить свой ум и талант,
Не оскорбляя веру.
Ростовщиков и торгашей
Из храма прогнал ты с позором,
И вот, мечтатель, висишь на кресте,
В острастку фантазерам!


Да, крепко поспорил с кайзером я -
Во сне лишь, во сне, конечно.
С царями рискованно наяву
Беседовать чистосердечно!
Лишь в мире своих идеальных грез,
В несбыточном сновиденье,
Им немец может сердце открыть,
Немецкое высказать мненье.


Полусгоревший город наш
Отстраивают ныне.
Как недостриженный пудель, стоит
Мой Гамбург в тяжком сплине.
Не стало многих улиц в нем,
Напрасно их ищу я.
Где дом, в котором я познал
Запретный плод поцелуя?
Где та печатня, куда я сдавал
"Картины путевые"?
А тот приветливый погребок,
Где устриц вкусил я впервые?
А где же Дрекваль, мой Дрекваль где?
Исчез, и следы его стерты.
Где павильон, в котором я
Едал несравненные торты?
И ратуша где, в которой сенат
И бюргерство восседало?
Все без остатка пожрал огонь,
И нашей святыни не стало.
С тех пор продолжают люди стонать
И с горечью во взоре
Передают про грозный пожар
Десятки страшных историй:
"Горело сразу со всех сторон,
Все скрылось в черном дыме.
Колокольни с грохотом рушились в прах,
И пламя вставало над ними.


"Друзья - сказал ободрительно я. -
Стонать и хныкать не дело.
Ведь Троя была городок поважней,
Однако тоже сгорела.
Вам надо отстроить свои дома,
Убрать со дворов отбросы,
Улучшить законы и обновить
Пожарные насосы.


Население Гамбурга с давних времен -
Евреи и христиане.
У них имеется общая страсть -
Придерживать грош в кармане.
Христиане весьма достойный народ:
Любой - в гастрономии дока.
Обычно по векселю платят они
В канун последнего срока.
Евреи бывают двух родов
И чтут по-разному бога:
Для новых имеется новый храм,
Для старых, как встарь, - синагога.
Новые даже свинину едят
И все - оппозиционеры.
Они демократы, а старики -
Аристо-когтисты сверх меры.


Мне грезился голубой дымок
Над трубами домиков чинных,
И нижнесаксонские соловьи,
И тихие липы в долинах.
И памятные для сердца места -
Свидетели прошлых страданий, -
Где я влачил непосильный крест
И тернии юности ранней.
Хотелось поплакать мне там, где я
Горчайшими плакал слезами.
Не эта ль смешная тоска названа
Любовью к родине нами?
Ведь это только болезнь, и о ней
Я людям болтать не стану.
С невольным стыдом я скрываю всегда
От публики эту рану.
Одни негодяи, чтоб вызывать
В сердцах умиленья порывы,
Стараются выставить напоказ
Патриотизма нарывы.
Бесстыдно канючат и клянчат у всех,
Мол, кинь им подачку хотя бы!
На грош популярности - вот их мечта!
Бот Мендель и все его швабы!


Король! Я желаю тебе добра,
Послушай благого совета:
Как хочешь, мертвых поэтов славь,
Но бойся живого поэта!
Берегись, не тронь живого певца!
Слова его - меч и пламя. Страшней,
Чем им же созданный Зевс
Разит он своими громами.
И старых и новых богов оскорбляй,
Всех жителей горнего света
С великим Иеговой во главе, -
Не оскорбляй лишь поэта.




Англоязычные:



—   Whenever books are burned men also in the end are burned.



—   Experience is a good school, but the fees are high.



—   Great genius takes shape by contact with another great genius, but, less by assimilation than by fiction.



—   If the Romans had been obliged to learn Latin they would never have found time to conquer the world.



—   Oh what lies lurk in kisses!



—   Matrimony is the high sea for which no compass has yet to be invented.



—   In politics, as in life, we must above all things wish only for the attainable.



—   In these times we fight for ideas and newspapers are our fortress.



—   Whether a revolutions succeeds or fails people of great hearts will always be sacrificed to it.



—   While we are indifferent to our good qualities, we keep on deceiving ourselves in regard to our faults, until we come to look on them as virtues.



—   The foolish race of mankind are swarming below in the night; they shriek and rage and quarrel -- and all of them are right.



—   The weather-cock on the church spire, though made of iron, would soon be broken by the storm-wind if it did not understand the noble art of turning to every wind.



—   Mark this well, you proud men of action! you are, after all, nothing but unconscious instruments of the men of thought.



—   The Bible is the great family chronicle of the Jews.




Тем временем:

... Маша!
МАРИЯ СЕРГЕЕВНА. Это у тебя с жиру. Захотел дурачиться - ходил бы на
голове или играл в этот... в Гонконг, а то выдумал - цветы рвать!
ПОТАПОВ (грустно). Не Гонконг, а пинг-понг.
МАРИЯ СЕРГЕЕВНА. Неважно, все равно глупость.
ПОТАПОВ. Трудно представить, но когда-то ты была совсем другой, а
теперь даже не в состоянии об этом вспомнить...
МАРИЯ СЕРГЕЕВНА. А ты всегда был таким же.
ПОТАПОВ. Маша, нельзя же так...

Мимо проходит милиционер. Заметив его, Потапов издает торжествующее
восклицание и бросается к клумбе, рвет цветы, но милиционер, может быть, с
улыбкой уже прошел мимо и не заметил хулиганствующего Потапова. Мария
Сергеевна отбирает у Потапова сорванные им цветы и забрасывает их в кусты.
Потапов снова покушается на семью больших и ярких георгинов, но Мария
Сергеевна удерживает его.
ПОТАПОВ (в тисках у Марии Сергеевны). Товарищ милиционер!

Милиционер подходит.

МИЛИЦИОНЕР. Гражданка, отпустите товарища.
МАРИЯ СЕРГЕЕВНА (сердито). Это мой муж. (Выпускает Потапова из объятий,
но удерживает за руку.)
ПОТАПОВ. Товарищ милиционер!
МИЛИЦИОНЕР. Чем обязан?
ПОТАПОВ. Видите! (Показывает на общипанную клумбу.)
МИЛИЦИОНЕР (растерянно). Ну?
ПОТАПОВ (хвастливо). Моя работа!
МИЛИЦИОНЕР. Ну и что же?
ПОТАПОВ. Как "что же"? Вы должны меня оштрафовать.
МАРИЯ СЕРГЕЕВНА. Он шутит. Вы не обращайте внимания. Извините, мы
пойдем... (Тянет мужа за руку, тот упирается.)
МИЛИЦИОНЕР (вдруг обретая обычную милицейскую строгость). Что значит
"шутит"?
МАРИЯ СЕРГЕЕВНА. То есть не совсем шутит. Он болен, знаете. Врачи
разрешили ему гулять, но, понимаете...
МИЛИЦИОНЕР. Вам помочь отвести его домой?
ПОТАПОВ. Нет. Не надо.
МАРИЯ СЕРГЕЕВНА. Спасибо.
МИЛИЦИОНЕР. До свидания. Вы с ним поосторожнее в общественных местах.
(Уходит.)
МАРИЯ СЕРГЕЕВНА (с яростью). Что с тобой?
ПОТАПОВ (устало). Ничего. Я только хотел напомнить тебе, что здесь
двадцать лет назад у нас с тобой было первое свидание...

   







Проект осуществляется при информационной поддержке IQB Group: , .