Германия




Я французофил, я друг французов, как и всех людей, если они разумны и добры;
я сам не настолько глуп или зол, чтобы желать моим немцам или французам,
двум избранным великим народам, сверну себе шею, на благо Англии и России, к
злорадному удовольствию всех юнкеров и попов земного шара. Успокойтесь! Я
никогда не уступлю французам Рейна, уже по той простой причине, что Рейн
принадлежит мне. Да,
мне принадлежит он по неотъемлемому праву рождения, -- я вольный сын
свободного Рейна, но я еще свободнее, чем он; на его берегу стояла моя
колыбель, и я отнюдь не считаю, что Рейн должен принадлежать кому-то
другому, а не детям его берегов.

Эльзас и Лотарингию я не могу, конечно, присвоить Германии с такой же
легкостью, как вы, ибо люди этих стран крепко держатся за Францию, благодаря
тем правам, которые дала им Французская революция, благодаря законам
равенства и тем свободам, которые так приятны буржуазной душе, но для
желудка масс оставляют желать многого. А между тем Эльзас и Лотарингия снова
примкнут к Германии, когда мы закончим то, что начали французы, когда мы
опередим их в действии, как опередили уже в области мысли, когда мы взлетим
до крайних выводов и разрушим рабство в его последнем убежище -- на небе,
когда бога, живущего на земле в человеке, мы спасем от его униженья, когда
мы станем освободителями бога, когда бедному, обездоленному народу,
осмеянному гению и опозоренной красоте мы вернем их прежнее величие, как
говорили и пели наши великие мастера и как хотим этого мы -- их ученики. Да,
не только Эльзас и Лотарингия, но вся Франция станет нашей, вся Европа, весь
мир -- весь мир будет немецким! О таком назначении и всемирном господстве
Германии я часто мечтаю, бродя под дубами. Таков мой патриотизм.

В ближайшей книге я вернусь к этой теме с крайней решимостью, с полной
беспощадностью, но, конечно, и с полной лояльностью. Я с уважением встречу
самые резкие нападки, если они будут продиктованы искренним убеждением. Я
терпеливо прощу и злейшую враждебность. Я отвечу даже глупости, если она
будет честной. Но все мое молчаливое презрение я брошу беспринципному
ничтожеству, которое из жалкой зависти или нечистоплотных личных интересов
захочет опорочить в общественном мнении мое доброе имя, прикрывшись маской
патриотизма, а то, чего доброго, -- и религии или морали. Иные ловкачи так
умело пользовались для этого анархическим состоянием нашей
литературно-политической прессы, что я только диву давался. Поистине,
Шуф-терле не умер, он еще жив и много лет уже стоит во главе прекрасно
организованной банды литературных разбойников, которые обделывают свои
делишки в богемских лесах нашей периодической прессы, сидят, притаившись, за
каждым кустом, за каждым листком и повинуются малейшему свисту своего
достойного атамана.


Страницы: (30) : 123456789101112131415 ...  >> 

Полный текст книги

Перейти к титульному листу

Тем временем:

... Мэйлмют Кид насмешливо улыбнулся,
но глаза Руфи расширились от удивления и счастья; она думала, что муж
шутит, и такая милость радовала ее бедное женское сердце.
- А потом сядем в... в ящик, и - пифф! - поехали. - В виде пояснения
Мэйсон подбросил в воздух пустую кружку и, ловко поймав ее, закричал: - И
вот - пафф! - уже приехали! О великие шаманы! Ты едешь в Форт Юкон, а я
еду в Арктик-сити - двадцать пять снов. Длинная веревка оттуда сюда, я
хватаюсь за эту веревку и говорю: "Алло, Руфь! Как живешь?" А ты говоришь:
"Это ты, муженек?" Я говорю: "Да". А ты говоришь: "Нельзя печь хлеб:
больше соды нет". Тогда я говорю: "Посмотри в чулане, под мукой. Прощай!"
Ты идешь в чулан и берешь соды сколько нужно. И все время ты в Форте Юкон,
а я - в Арктик-сити. Вот они какие, шаманы!
Руфь так простодушно улыбнулась этой волшебной сказке, что мужчины
покатились со смеху. Шум, поднятый дерущимися собаками, оборвал рассказы о
чудесах далекой страны, и к тому времени, когда драчунов разняли, женщина
уже успела увязать нарты, и все было готово, чтобы двинуться в путь.
- Вперед, Лысый! Эй, вперед!
Мэйсон ловко щелкнул бичом и, когда собаки начали, потихоньку
повизгивая, натягивать постромки, уперся в поворотный шест и сдвинул с
места примерзшие нарты. Руфь следовала за ним со второй упряжкой, а
Мэйлмют Кид, помогавший ей тронуться, замыкал шествие. Сильный и суровый
человек, способный свалить быка одним ударом, он не мог бить несчастных
собак и по возможности щадил их, что погонщики делают редко. Иной раз
Мэйлмют Кид чуть не плакал от жалости, глядя на них.
- Ну вперед, хромоногие! - пробормотал он после нескольких тщетных
попыток сдвинуть тяжелые нарты.
Наконец его терпение было вознаграждено, и, повизгивая от боли,
собаки бросились догонять своих собратьев.
Разговоры смолкли. Трудный путь не допускает такой роскоши. А езда на
севере - тяжкий, убийственный труд. Счастлив тот, кто ценою молчания
выдержит день такого пути, и то еще по проложенной тропе...