Германия





Оседлан и взнуздан каждый конь,
Но не приметишь дыханья.
Не ржет ни один и не роет земли,
Недвижны, как изваянья.

В другом покое -- могучая рать:
Лежат на соломе солдаты,--
Суровый и крепкий народ, боевой,
И все, как один, бородаты.

В оружии с головы до ног
Лежат, подле воина воин,
Не двинется, не вздохнет ни один,
Их сон глубок и спокоен.

А в третьем покое -- доспехов запас,
Мушкеты, бомбарды, пищали,
Мечи, топоры и прочее все,
Чем франки врагов угощали.

А пушек хоть мало -- отличный трофей
Для стародавнего трона.
И, черные с красным и золотым,
Висят боевые знамена.

В четвертом -- сам император сидит,
Сидит он века за веками
На каменном троне, о каменный стол
Двумя опираясь руками.

И огненно-рыжая борода
Свободно до полу вьется.
То сдвинет он брови, то вдруг подмигнет,
Не знаешь, сердит иль смеется.

И думу думает он или спит,
Подчас затруднишься ответом.
Но день придет -- и встанет он,
Уж вы поверьте мне в этом!

Он добрый свой поднимет стяг
И крикнет уснувшим героям:
"По коням! По коням!" --и люди встают
Гремящим, сверкающим строем.

И на конь садятся, а кони и ржут,
И роют песок их копыта,
И трубы гремят, и летят молодцы,
И синяя даль им открыта.

Им любо скакать и любо рубить,
Они отоспались на славу.
А император велит привести
Злодеев на суд и расправу,--

Убийц, вонзивших в Германию нож,
В дитя с голубыми глазами,
В красавицу с золотою косой,--
"О, солнце, гневное пламя!"

Кто в замке, спасая шкуру, сидел
И не высовывал носа,
Того на праведный суд извлечет
Карающий Барбаросса.

Как нянины сказки поют и звенят,
Баюкают детскими снами!
Мое суеверное сердце твердит:
"О, солнце, гневное пламя!"

ГЛАВА XV

Тончайшей пылью сеется дождь,
Острей ледяных иголок.
Лошадки печально машут хвостом.
В поту и в грязи до челок.

Рожок почтальона протяжно трубит.
В мозгу звучит поминутно:
"Три всадника рысью летят из ворот".
На сердце стало так смутно...

Меня клонило ко сну. Я заснул.
И мне приснилось не в пору,
Что к Ротбарту в гости я приглашен
В его чудесную гору.

Но вовсе не каменный был он на вид,
С лицом вроде каменной маски,
И вовсе не каменно-величав,
Как мы представляем по сказке.

Он стал со мной дружелюбно болтать,
Забыв, что ему я не пара,
И демонстрировал вещи свои
С ухватками антиквара.

Он в зале оружия мне объяснил
Употребленье палиц,
Отер мечи, их остроту
Попробовал на палец.


Страницы: (30) :  <<  ... 78910111213141516171819202122 ...  >> 

Полный текст книги

Перейти к титульному листу

Тем временем:

... Высокие побеги
наперстянки склонялись над травой, а бесплодные виноградные лозы,
покачиваясь, свисали с ветвей боярышника, уныло кивавшего своей
покрытой листьями верхушкой.
В одном углу сада поднималась ветвистая магнолия с темной листвой,
окропленной там и сям брызгами молочно-белых цветов. У ствола магнолии
стояла грубая деревянная скамья. Монтанелли опустился на нее.
Артур изучал философию в университете. В тот день ему встретилось
трудное место в книге, и он обратился за разъяснением к padre. Он не
учился в семинарии, но Монтанелли был для него подлинной
энциклопедией.
- Ну, пожалуй, я пойду, - сказал Артур, когда непонятные строки
были разъяснены. - Впрочем, может быть, я вам нужен?
- Нет, на сегодня я работу закончил, но мне бы хотелось, чтобы ты
немного побыл со мной, если у тебя есть время.
- Конечно, есть!
Артур прислонился к стволу дерева и посмотрел сквозь темную листву
на первые звезды, слабо мерцающие в глубине спокойного неба. Свои
мечтательные, полные тайны синие глаза, окаймленные черными ресницами,
он унаследовал от матери, уроженки Корнуэлла(*7). Монтанелли
отвернулся, чтобы не видеть их.
- Какой у тебя утомленный вид, carino, - проговорил он.
- Что поделаешь...
В голосе Артура слышалась усталость, и Монтанелли сейчас же заметил
это.
- Напрасно ты спешил приступать к занятиям. Болезнь матери,
бессонные ночи - все это изнурило тебя. Мне следовало настоять, чтобы
ты хорошенько отдохнул перед отъездом из Ливорно(*8).
- Что вы, padre, зачем? Я все равно не мог бы остаться в этом доме
после смерти матери. Джули довела бы меня до сумасшествия.
Джули была жена старшего сводного брата Артура, давний его недруг.
- Я и не хотел, чтобы ты оставался у родственников, - мягко сказал
Монтанелли. - Это было бы самое худшее, что можно придумать. Но ты мог
принять приглашение своего друга, английского врача. Провел бы у него
месяц, а потом снова вернулся к занятиям.
- Нет, padre! Уоррены - хорошие, сердечные люди, но они многого не
понимают и жалеют меня - я вижу это по их лицам...