Романсеро




Я в Беверланде об этом слышал
Лет тридцать назад, коль не ошибусь.



ДВА РЫЦАРЯ

Сволочинский и Помойский --
Кто средь шляхты им чета? --
Бились храбро за свободу
Против русского кнута.

Храбро бились и в Париже
Обрели и кров и снедь;
Столь же сладко для отчизны
Уцелеть, как умереть.

Как Патрокл с своим Ахиллом,
Как с Давидом Ионафан,
Оба вечно целовались,
Бормоча "кохаи, кохан".

Жили в дружбе; не желали
Никогда друг другу зла,
Хоть у них обоих в жилах
Кровь шляхетская текла.

Слившись душами всецело,
Спали на одной постели;
Часто взапуски чесались-:
Те же вши обоих ели.

В том же кабаке питались,
Но боялся каждый, чтобы
Счет другим оплачен не был,--
Так. и не платили оба.

И белье одна и та же
Генриетта им стирает;
В месяц раз придет с улыбкой
И белье их забирает.

Да, у каждого сорочек
Пара целая была,
Хоть у них обоих в жилах
Кровь шляхетская текла.

Вот сидят они сегодня
И глядят в камин горящий;
За окном -- потемки, вьюга,
Стук пролеток дребезжащий.

Кубком пунша пребольшим
(Не разбавленным водицей,
Не подслащенным) они
Уж успели подкрепиться.

И взгрустнулось им обоим,
Потускнел их бравый вид.
И растроганно сквозь слезы
Сволочинский говорит:

"Ничего бы здесь, в Париже,
Но тоскую я все больше
По шлафроку и по шубе,
Что, увы, остались в Польше".

И в ответ ему Помойский:
"Друг мой, шляхтич ты примерный;
К милой родине и к шубе
Ты горишь любовью верной.

Еще Польска не згинела;
Все рожают жены наши,
Тем же заняты и девы:
Можем ждать героев краше,

Чем великий Ян Собеский,
Чем Шельмовский и Уминский,
Шантажевич, Попрошайский
И преславный пан Ослинский".




ЗОЛОТОЙ ТЕЛЕЦ

Скрипки, цитры, бубнов лязги!
Дщери Иаковлевы в пляске
Вкруг златого истукана,
Вкруг тельца ликуют. Срам!
Трам-трам-трам!..
Клики, хохот, звон тимпана.

И хитоны как блудницы,
Подоткнув до поясницы,
С быстротою урагана
Пляшут девы - нет конца --
Вкруг тельца."...
Клики, хохот, звон тимпана.

Аарон, сам жрец, верховный,
Пляской увлечен греховной:
Несмотря на важность сана,
В ризах даже,-- в пляс пошел,
Как козел...
Клики, хохот,' звон тимпана.



ЦАРЬ ДАВИД

Угасает мирно царь,
Ибо знает: впредь, как встарь,
Самовластье на престоле
Будет чернь держать в неволе.

Раб, как лошадь или бык,
К вечной упряжи привык,
И сломает шею мигом
Не смирившийся под игом.


Страницы: (114) :  <<  ... 3456789101112131415161718 ...  >> 

Полный текст книги

Перейти к титульному листу

Тем временем:

...
Старший сын генерала По, носивший его имя, Давид, был определен
родителями к юриспруденции. Но карьера адвоката его не пленяла. Он увлекся -
частью веселыми пирушками, частью сценическими зрелищами, и основал, вместе
с несколькими юношами-товарищами, некое сообщество для развития вкуса к
драме. Заседания этого малого клуба происходили в одной просторной комнате,
в доме, принадлежавшем генералу По. Каждую неделю на них читались отрывки из
старинных драматургов и игрались ходкие пьесы тех дней. Пренебрежение к
юриспруденции и увлечение драматургией окончилось влюбленностью Давида По в
юную, красивую и большеглазую английскую актрису Элизабет Арнольд, которой
Судьба предназначила даровать миру Эдгара По. Ее судьба, вообще, была изуми-
тельна. Как гласят биографы, эта красивая девушка имела в себе все элементы
духа, будучи "девушкой без какой-либо страны": она родилась посреди океана,
в то время как ее мать, пересекая Атлантику, уезжала из Англии в Америку; ее
мать, родив ее, умерла, отца у ней не было, и кто-то чужой, сжалившись над
ней, приютил ее, воспитал и приготовил к сцене. Любопытно отметить, что при
первом дебюте своем, в августовский вечер 1797 года, в Нью-Йорке, она
выступала в пьесе, которая называлась "Балованное дитя". "Каждый, кто
взглянет на портрет Элизабет Арнольд, - справедливо говорит Гаррисон, - не
может не почувствовать, что именно такое воздушное лицо должно было быть у
Морэллы, Элеоноры и Лигейи. Это лицо эльфа, духа, Ундины, которой надлежало
стать матерью самого эльфного, самого неземного из поэтов. Таким образом, в
жилах Эдгара По слились богатые токи ирландской, шотландской, английской и
американской крови, и слияли в нем в одно кельтийский мистицизм, ирландскую
пламенность, шотландскую мелодию, тонкую, с радужными краями, фантазию Шелли
и Кольриджа и живую независимость заатлантического американца, в котором
возродились все отличительные свойства Старого мира и которому все эти
сокровища музыки и воображения, страсти и тайны были дарованы какой-нибудь
фейной крестной матерью...