Флорентийские ночи



Посмотрите также, с
какой презрительной ухмылкой он поглядывает вниз, на своего спутника, едва
тот начинает приставать к нему с тривиальными во-
просами; однако разлучиться им никак нельзя, ибо их связывает
скрепленный кровью договор и спутник этот не кто иной, как сам дьявол.
Правда, несведущий народ полагает, будто он сочинитель комедий и анекдотов
Гаррис из Ганновера и Паганини взял его с собой ведать
в концертах денежными делами. Но народу неизвестно, что дьявол
заимствовал у господина Георга Гарриса только внешнюю оболочку, а
злосчастная душа этого несчастливца заперта в сундук в Ганновере вместе с
прочим хламом и будет сидеть там, доколе дьявол не вернет ей
телесную оболочку, и, может статься, она будет сопровождать своего
повелителя Паганини в более почтенном образе, а именно в образе черного
пуделя".
Уже и среди белого дня под зеленой листвой гамбургского Юпгфершшига
Паганини представился мне достаточно странной, фантастической фигурой, но
вечером
в концерте его пугающий, причудливый облик совершенно поразил меня.
Местом действия был Гамбургский театр комедии, а любители искусств собрались
заранее, и в таком количестве, что я еле-еле отвоевал местечко у самого
оркестра; хотя и был почтовый день, тем не менее
я увидел в ложах первого яруса весь просвещенный торговый мир, целый
Олимп банкиров и прочих миллионеров, богов кофе и сахара, рядом с их
толстыми супругами-богинями Юнонами с Вандрама и Афродитами с Дрекваля. И,
надо сказать, в зале стояла благоговейная
тишина. Все взоры были обращены на сцену. Все уши приготовились
слушать. Мой сосед, старый меховщик, вынул из ушей грязную вату, чтобы
получше впитать драгоценные звуки стоимостью два талера за билет. Наконец на
сцене появилась темная фигура, словно вышедшая из преисподней. Это был
Паганини в парадном черном одеянии, в черном фраке, черном жилете ужасающего
покроя, какой, вероятно, предписывался адским этикетом при дворе Прозерпины.
Черные панталоны робко лепились вокруг его костлявых ног. Длинные руки
казались еще длиннее, когда, держа в одной руке скрипку, а в другой смычок,
он опускал их чуть не до полу, отвешивая публике невообразимые поклоны.
Когда тело его сгибалось под углом, в нем чувствовалось что-то до ужаса
деревянное и вместе с тем бессмысленно-звериное. Казалось, нам бы следовало
покатываться со смеху при виде его поклонов, но лицо, еще более мертвенно
бледное при резком свете рампы, было таким молящим, таким нелепо униженным,
что жесгокая жалость подавляла в нас поползновение к смеху.


Страницы: (38) :  <<  ... 6789101112131415161718192021 ...  >> 

Полный текст книги

Перейти к титульному листу

Тем временем:

... Такой приём порочен и по внутреннему
смыслу искусства.
Обращение к истории - и право наше, и обязанность, это и есть
утверженье нашей спасительной памяти. А допустимо ли обращаться
к истории не со специальной целью изучения того периода, а для
поиска аналогии, ключа, для ожидаемого подкрепления своей мысли,
для сегодняшней своей цели? Надо думать: не недопустимо. Но при
условии: относиться к историческому материалу как к заповедному
- не вытаптывать его, не искажать ни духа его (даже если он нам
чужд, неприятен), ни внутренних пропорций, ни ткани. (И - да не
поступят с нами так же потом.) Но мы и истории повредим, и ничему
не научимся у неё, если будем просто вгонять её в колодку
сегодняшней задачи. А в применении к русской истории, и без того
прошедшей полуторавековую радикальную революционно-
демократическую, затем и большевицкую мясорубку, этот приём
ведёт только к дальнейшему искажению нашего прошлого, непониманию
его даже соотечественниками, а уж тем более иностранцами.
И - сходное условие к использованию литературной классики.
Выбирая персонажем двухсерийного трёхчасового фильма
иконописца Рублёва, православного и монаха, авторы должны были
понимать ещё до составления сценария: что ни собственно право-
славия, ни смысла иконописи выше простой живописи (как сейчас и
допущено в СССР) и ни, прежде всего, духа Христа и смысла
христианства - им не дадут выразить. Что за все эти три часа ни
одному православному не разрешат даже перекреститься полностью и
истово, четырьмя касаниями. Ни во время грозного осаждённого
богослужения (из лучших мест фильма), ни во время скудного
молебна при освящении колокола, лишь скоморох один раз полностью
крестится - но луковкой, закусывая, тем как бы плюя в крестное
знаменье. И ещё есть в первой серии один почти полный крест - и
тоже иронический. И князь-предатель, уж с таким мордоворотом,
целует распятие, как не мог бы в присутствии митрополита, при
всей своей черноте...