Флорентийские ночи



У кого он
заимствовал эти расшаркивания -- у автомага ли или у пса? Что в этом
умоляющем взгляде -- смертная ли мука или за ним гнездится издевка лукавого
скряги? Живой ли, чуя смерть, хочет позабавить публику своими содроганиями
на арене, как умирающий гладиатор? Или же мертвец, вышедший из могилы,
вампир со скрипкой хочет высосать у нас если не кровь из сердца, то, во
всяком случае, деньги из карманов?
Такие вопросы толпились у нас в голове, меж тем как Паганини продолжал
свои нескончаемые расшаркивания; но все подобные мысли мигом испарились,
когда чудо-музыкант поднес скрипку к подбородку и заиграл.
Вы ведь знаете про мое второе музыкальное видение, мою способность при
каждом слышимом звуке видеть равнозначную звуковую фигуру, и так и
получилось, что каждым ударом смычка Паганини вызывал передо мной зримые
образы и картины, каждым звуковым иероглифом рассказывал мне яркие новеллы,
рисовал красочную игру теней, и всюду неизменно главным действующим лицом
был он сам.
С первого же удара смычком декорации вокруг него переменились; он со
своим нотным пюпитром оказался вдруг в светлой комнате, нарядно, по небрежно
убранной вычурной мебелью в стиле Помпадур; повсюду зеркальца, золоченые
амурчики, китайский фарфор, очаровательный хаос из лент, цветочных гирлянд,
белых перчаток, порванных кружев, фальшивых жемчугов, диадем из золоченой
жести, -- словом, всяческой мишуры, какую видишь в уборной примадонны.
Наружность Паганини тоже изменилась самым выгодным образом; на нем были
теперь короткие панталоны лилового атласа, белый жилет, затканный серебром,
голубой бархатный фрак с оправленными в золото пуговицами; тщательно
уложенные мелкие локоны вились вокруг его лица, которое цвело юношеским
румянцем и загоралось умилительной нежностью всякий раз, как он взглядывал
на миловидную дамочку, стоявшую подле пюпитра, пока он играл на скрипке.
В самом деле я увидел рядом с ним премилое юное существо, одетое по
старинной моде в белый атлас, собранный сборками на бедрах, отчего талия
казалась еще грациозней и тоньше, напудренные волосы были взбиты в высокую
куафюру, под которой еще ярче сияло хоро-
шенькое округлое личико с блестящими глазами, с румянами на щечках, с
мушками и задорным премилым носиком. В руках она держала бумажный свиток и,
судя по движениям губ, по жеманному покачиванию торса, она пела; однако до
меня не долетало ни единой трели,
и только по звукам скрипки, которыми молодой Паганини аккомпанировал
прелестному созданию, я угадывал, что именно она поет и что чувствует он в
душе во время ее пения. О, эти мелодии! Так соловей поет в предвечерних
сумерках, когда аромат розы пьянит его сердце сла
достным предчувствием весны. То было томительно-нежное, испепеляющее
страстью блаженство.


Страницы: (38) :  <<  ... 78910111213141516171819202122 ...  >> 

Полный текст книги

Перейти к титульному листу

Тем временем:

... Внизу расстилалась кобальтовая гладь Атлантики, лишь кое-где
расцвеченная редкими белыми шапками вздымавшихся волн. Слева, через
наклоненное крыло, он видел могучий авианосец "Йонага", рассекавший носом
голубой ковер, словно самурайский меч бумажные раздвижные перегородки,
пронзавший накатывавшиеся бесчисленные валы воды и оставлявший за собой
белый след до самого горизонта. А пять американских эсминцев,
сопровождавших гигантский военный корабль, казались придворными,
прислуживающими сегуну; впереди кэптен Джон Файт, который, казалось, тянет
авианосец пружиной бурлящей кильватерной струи, слева и справа - две пары
других охраняющих "Йонагу" грациозных "Флетчера".
С высоты двух тысяч метров размеры корабля потеряли свою необъятность -
трехсотметровая полетная палуба казалась почтовой маркой, летящей на
ветру. Несмотря на многолетний, с сотнями вылетов опыт, мысль о посадке
"Зеро" на колеблющуюся на волнах палубу вызывала у него спазмы в желудке.
Но безопасность авианосца находилась в его руках. Мацухара оторвал
глаза от корабля, который был его домом в течение сорока трех лет,
поправил темные очки и посмотрел на солнце. Ничего. Совсем ничего.
Он перевел взгляд на приборы, сообщившие ему, что запас топлива
уменьшился и что осталось еще сорок минут патрулирования. Стрелка
тахометра показывала две тысячи оборотов в минуту. Быстрым движением
Мацухара уменьшил скорость вращения плавно работающего винта до тысячи
семисот пятидесяти оборотов. Легко, как бы дотронувшись украдкой, он
переместил РУД, переведя взгляд на манометр, где стрелка дрожала на
отметке "80" - максимальном давлении на входе, которое мог выдержать
девятьсотпятидесятисильный двигатель "Сакаэ". Выразив свое недовольство
двумя резкими выхлопами и вибрацией, двигатель вернулся к своей обычной
устойчивой работе. И Йоси знал, что большего он потребовать уже не сможет.


Брент Росс услышал шум двигателя "Зеро", когда стоял на флагманском
мостике "Йонаги" вместе с четырьмя впередсмотрящими, телефонистом и двумя
младшими офицерами...