Флорентийские ночи



Это была еле
слышная ни с чем не сообразная мелодия. Она показалась мне очень знакомой, и
наконец я различил звуки треугольника и барабана,-- музыка, гудя и звеня,
казалось, доносится из необозримой дали, однако же, подняв взгляд, я увидел
совсем вблизи, посреди комнаты, хорошо знакомое зрелище: карлик, мосье
Тюрлютю, играл на треугольнике, мамаша била в большой барабан, меж тем как
ученый пес шарил по полу, как будто хотел сложить свои деревянные буквы.
Двигался пес явно через силу, и вся его шкура была в пятнах крови. Мамашу
облекало ее неизменное черное траурное платье, но живот у нее уже не выпирал
так комично, а свисал самым уродливым образом, и лицо было бледным, а не
багрово-красным. Карлик, по-прежнему наряженный в расшитый кафтан
французского маркиза былых времен и напудренный парик, казалось, немного
подрос, возможно, оттого, что он ужасающе исхудал. Он снова щеголял чудесами
фехтовального искусства и, шамкая, пытался хвастать, по своему обыкновению,
но говорил он так тихо, что я не мог расслышать ни слова и лишь по движениям
губ улавливал иногда, что он кричит петухом. Пока это карикатурно-кошмарное
представление, точно игра теней, с неправдоподобной быстротой мелькало перед
моим взором, я чувствовал, что мадемуазель Лоране дышит все беспокойнее.
Ледяной холод ознобом пробегал по всему ее телу, руки и ноги сводило, точно
от нестерпимой боли. Но вот, наконец, извиваясь, как угорь, она выскользнула
из моих объятий, внезапно очутилась посреди комнаты и начала танцевать под
приглушенную, еле слышную музыку мамаши с барабаном и карлика с
треугольником. Она танцевала совсем так же, как некогда у моста Ватерлоо и
на лондонских перекрестках. Это были тс же загадочные пантомимы, те же
внезапные порывисто-необузданные прыжки, так же движением вакханки
закидывала она голову, а временами так же пригибалась до земли, словно
слушая, что говорят гам, внизу, потом содрогалась, бледнела, застывала и
опять прислушивалась, приникая ухом к земле. И так же терла руки, словно
умывала их. Наконец она, должно быть, снова бросила на меня тот же глубокий,
страдальчески молящий взгляд, но лишь в чертах ее смертельно бледного чела
мог я уловить этот взгляд, но не в глазах, ибо глаза все время были закрыты.
Все затихая, угасли звуки музыки; мамаша с барабаном и карлик, постепенно
бледнея и рассеиваясь, как туман, испарились окончательно; а мадемуазель
Лоране все танцевала с закрытыми глазами. В ночной тиши уединенной комнаты
этот танец придавал прелестному созданию такой призрачный вид, что мне
становилось страшно, меня пробирала дрожь, и я был искренне рад, когда танец
окончился.
Право же, эта сцена произвела на меня довольно тягостное впечатление.
Но человек привыкает ко всему. И вполне вероятно, что именно загадочность
этой женщины придавала ей особое очарование, и к чувствам моим примешивалась
нежность, исполненная жути... Словом, через несколько недель я уже нимало не
удивлялся, когда среди ночи слышались тихие звуки барабана и треугольника и
дорогая моя Лоране внезапно вставала и с закрытыми глазами исполняла свой
сольный танец.
Ее супруг, старый бонапартист, командовал воинской частью в
окрестностях Парижа, и служебные обязанности не позволяли ему проводить
много времени в городе. Разумеется, мы с ним стали закадычными друзьями и он
проливал горючие слезы, когда в дальнейшем ему пришлось надолго расстаться
со мной. Дело в том, что он вместе с супругой уезжал в Сицилию, и я больше
не видел ни одного из них.
Завершив свой рассказ, Максимилиан торопливо схватил шляпу и выбежал из
комнаты.

Оригинальный текст книги: .


Страницы: (38) :  <<  ... 303132333435363738

Полный текст книги

Перейти к титульному листу

Тем временем:

..... Я думаю, что, когда на все и вся снизойдет
великая тишина, музыка наконец восторжествует. Когда все снова всосется в
матку времени, хаос вернется на землю, а хаос -- партитура действительности.
Ты, Таня, -- мой хаос. поэтому-то я и пою. Собственно, это даже и не я, а
умирающий мир, с которого сползает кожура времени. Но я сам еще жив и
барахтаюсь в твоей матке, и это моя действительность. Дремлю... Физиология
любви. Отдыхающий кит со своим двухметровым пенисом. Летучая мышь -- penis
libre. Животные с костью в пенисе. Следовательно, "костостой"... "К счастью,
-- говорит Гурмон, -- костяная структура утрачена человеком". К счастью?
Конечно, к счастью. Представьте себе человечество, ходящее с костостоем. У
кенгуру два пениса -- один для будней, другой для праздников. Дремлю...
Письмо от женщины, спрашивающей меня, нашел ли я название для моей книги.
Название? Конечно: "Прекрасные лесбиянки".
Ваша анекдотическая жизнь. Это фраза господина Боровского. Я завтракал
с ним в среду. Его жена -- высохшая корова -- во главе стола. Она учит
сейчас английский. И ее любимое слово -- "filthy", что значит "грязный",
"отвратительный", "мерзкий". Вам не понадобится много времени, что?"
разобраться, что это за язвы на заднице, эти Боровские. Но подождите...
Боровский носит плисовые костюмы и играет на аккордеоне. Неотразимое
сочетание, особенно если учесть, что он неплохой художник. Он уверяет, что
он поляк, но это, конечно, неправда. Он -- еврей, этот Боровский, и его отец
был филателистом. Вообще весь Монпарнас -- сплошные евреи. Или полуевреи,
что даже хуже. И Карл, и Пола, и Кронстадт, и Борис, и Таня, и Сильвестр, и
Молдорф, и Люсиль. Все, кроме Филмора. Генри Джордан Освальд тоже оказался
евреем. Луи Никольс -- еврей. Даже ван Норден и Шери -- евреи. Фрэнсис Блейк
-- еврей или еврейка. Титус -- еврей. Я засыпан евреями, как снегом. Я пищу
это для своего приятеля Карла, отец которого тоже еврей. Это все необходимо
понять.
Из всех этих евреев самая очаровательная -- Таня, и ради нее я бы сам
стал евреем...