Флорентийские ночи



Я рад был бы, подобно испанскому рыцарю, вес дни свои
драться на жизнь и на смерть во имя непорочного зачатия девы Марии, царицы
ангелов, прекраснейшей дамы неба и земли!
Я с большой симпатией относился тогда ко всему снятому семейству и
особенно приветливо снимал шляпу всякий раз, как проходил мимо праведного
Иосифа. Однако такое состояние длилось недолго, и я без церемоний покинул
матерь божию, когда в одной галерее античных древностей иознакдмился с
греческой нимфой, которая долго продержала меня в своих мраморных оковах.
-- И вы любили всегда только женщин, высеченных из камня или написанных
на пологие? -- с усмешкой спросила Мария.
-- Нет, я любил и мертвых женщин,-- промолвил Максимилиан, и лицо его
снова стало очень серьезным.
Не заметив, что Мария вся содрогнулась от этих слов, он спокойно
продолжал свой рассказ.
-- Как ни странно, по я однажды влюбился в девушку, умершую за семь лет
до того. Крошка Вери совершенно пленила меня, когда я познакомился с ней.
Целых три дня я был всецело занят этой юной девицей и восторгался всем, что
бы она ни говорила и ни делала, как бы ни проявляла свою прелестную,
своеобычную натуру, однако сердце мое оставалось довольно холодно, не
испытывало при этом особой нежности. Не удивительно, что я не был чрезмерно
потрясен, узнав спустя несколько месяцев, что она скоропостижно умерла
вследствие нервной горячки. Я совершенно забыл ее и убежден, что за все
истекшие годы ни разу не вспомнил о ней. Так прошло целых семь лет, я
находился в Потсдаме с намерением насладиться чудесными летними днями в
полнейшем одиночестве. Я ни с кем не соприкасался, и все мое общество
ограничивалось статуями, находящимися в саду Сан-Суси. И тут вдруг у меня
всплыли в памяти чьи-то черты лица и на редкость приятная манера говорить и
двигаться, причем я никак не мог вспомнить, кто их обладатель. Нет ничего
мучительнее, как рыться в старых воспоминаниях, и потому я был даже
обрадован, вспомнив через несколько дней крошку Вери и поняв, что взволновал
меня ее милый, забытый образ, внезапно воскресший предо мной. Да, я
по-настоящему обрадовался этому открытию, словно встретил нежданно
задушевного друга; поблекшие краски мало-помалу освежились, и миленькая
крошка предстала предо мной, как живая, улыбаясь, надувая губки, сверкая
остротой ума, став красивее прежнего. С того часа ее чудесный образ ни на
миг не покидал меня, он заполонил всю мою душу; где бы я ни находился, Вери
была возле меня, говорила, смеялась, но беспечно, без особого пыла. Я же
день ото дня все больше пленялся этим образом, становившимся день ото дня
вес живее для меня. Нетрудное дело вызывать духов, труднее отсылать их
назад, в мрачное небытие; они смотрят на нас с такой мольбой, собственное
наше сердце так властно заступается за них.


Страницы: (38) : 123456789101112131415 ...  >> 

Полный текст книги

Перейти к титульному листу

Тем временем:

... Многие дети выражают
или по крайней мере изображают протест, а мне было хоть бы что. Я
философствовал с ползунков. Из принципа настраивал себя против жизни. Из
какого же принципа? Из принципа тщетности. Все вокруг боролись. Я же никогда
и не пытался. А если создавал такую видимость, то лишь для того, чтобы
кому-нибудь угодить, но в глубине души и не думал рыпаться. Если вы мне
растолкуете почему -- я отвергну ваши объяснения, поскольку рожден упрямцем,
и это неизбывно. Позже, повзрослев, я узнал, что меня чертовски долго
вытягивали из утробы. Прекрасно понимаю. Зачем шевелиться? Зачем покидать
замечательное теплое место, уютное гнездышко, где все дается даром? Самое
раннее воспоминание -- это стужа, снег, наледи на водосточных трубах,
морозные узоры на стекле, холод влажных зеленоватых стен кухни. Почему люди
селятся в непотребных климатических зонах, которые ошибочно именуют
умеренными? Потому что они -- прирожденные идиоты, бездельники и трусы. До
десяти лет я не представлял себе, что где-то есть "теплые" страны, в которых
не надо ни трудиться в поте лица, ни дрожать и делать вид, что это бодрит.
Всюду, где холодно, люди трудятся до изнеможения, а, произведя на свет
потомство, проповедуют подрастающему поколению евангелие труда, которое, по
сути, не что иное, как доктрина инерции. Мои домашние -- народец совершенно
нордического толка, то есть -- народ идиотов. Они с радостью хватались за
любую когда-либо высказанную ошибочную идею. В том числе -- идею
чистоплотности, не говоря уж о доктрине добродетели. Они болезненно
чистоплотны. Но изнутри -- воняют. Они ни разу не открыли дверь, ведущую к
душе, и никогда не мечтали о

28

безрассудном прыжке в потаенное. После обеда -- проворно мыли посуду и
убирали в буфет; прочитанную газету аккуратно складывали и клали на полку;
постиранную одежду тут же отглаживали и прятали в шкаф. Все -- ради
завтрашнего дня, но завтра так и не наступало. Настоящее -- это только мост
к будущему, и на этом мосту -- стоны; стонет весь мир, но ни один идиот не
задумается, а не взорвать ли этот мост?
Я часто с горечью выискивал поводы, чтобы осудить их, а не себя...